У порога поднялся лохматый мужик мрачного вида.
— А нам без интересу, — махнул он рукой, — мы до дому пойдём.
— Не станем удерживать? — обратился Трухин к собранию.
Раздался одобрительный смех. Кто-то громко хлопнул дверью.
— Ишь ты, в отступ пошли!
— А что ж им осталось делать, — усмехнулся Трухин, — кулацкая карта бита! Не удалось хлеб сгноить. За их счёт и государству что надо сдано, и середняку облегчение. Подумать только, какую провокацию затеяли: при хлебе оставить страну без хлеба! Посадить на голодный кусок рабочего! Чтоб он ни ситцу не мог наткать, ни плугов наковать для крестьянства. Чтобы вместо смычки у нас размычка произошла. Не выйдет! Мы их политику раскусили. И к тому, что у них силой взяли, своего хлебушка трудового добавим от всего сердца. Чтобы рабочий шёл на завод сытым, красноармеец на свой пост кормленным, чтоб родная наша советская власть крепка была!
— Да это оно понятно, — поднялся у стены крестьянин в нагольном полушубке, — по-хозяйски надо соображаться. Да ведь жалко хлеб-то тревожить. Он ведь теперь, значит, положен до весны. И чего ж его зря шевелить? Пущай лежит там, где есть. Мы государству из нового сдадим.
— Нет, этак не пойдёт, — сказал Трухин. — Не по-хозяйски вы, наспех прятали. Пропадёт хлеб зря. Не то что на семена — скотине не сгодится. Вот, например, Илья Максимович Деревцов. Он одну яму открыл — и во-время: подтекала. А другую открывать постеснялся. А там как раз у него пятьдесят пудов, те самые излишки, которые надо государству продать. Так зачем же на себя риск за плохое хранение брать? Пусть уж государство хранит, у него для того элеваторы. Наши же, народные закрома.
Трухин повернулся к Деревцову:
— Тебя, Илья Максимыч, за бесхозяйственность не то что куры засмеют — люди в сельсовет не выберут! Хоть ты и бывший партизан, человек народу преданный.