Сибиряки тронулись за Байкал, доехали до Иркутска, там у них была пересадка. С парома они смотрели, как стремительно неслась светлая вода в Ангаре. Егор Веретенников вспоминал, что в двадцатом году он лежал тут в госпитале…
Из Иркутска во Владивосток ежедневно отходил поезд номер девяносто восемь. Он был недавно введён дополнительно, но популярность его в народе быстро возрастала. Кто не мог пробиться на другие поезда, всё же не терял надежды уехать на девяносто восьмом. Издали это был поезд как поезд. А если поближе подойти, да ещё во время посадки… Ругань, крики, детский плач, команды вербовщиков — всё сливалось в нестройный гам. Вздымались руки, слетали шапки и картузы, в воздухе носились разные тяжёлые предметы — окованные жестью сундуки, набитые всяким скарбом мешки, корзины. Со стороны посмотреть — драка. Но, конечно, это не было дракой. Просто каждый старался занять себе место в общих вагонах.
Но вот наконец разместились. Средние и верхние полки в вагонах, соединяясь с обеих сторон, образуют подобие нар. На них-то всю дорогу, и живут люди — спят, едят, разговаривают, пьют водку, играют в карты, бранятся, смеются, а иногда и милуются… Говор, вскрики, писк детей, чья-то забористая ругань, тёмные лица в клубах табачного дыма. Если так подумать, то и ездить в этом поезде нельзя. А с другой стороны, нет, кажется, ничего лучше его. Во-первых, он самый дешёвый. Во-вторых, он останавливается едва ли не на каждом разъезде — тоже немалое преимущество для всех, не желающих обременять себя дорожными припасами. А в-третьих, каких только людей тут не увидишь, чего только тут не насмотришься и не наслушаешься!
Воистину блажен тот, кто ездил в поезде номер девяносто восемь!
Сибиряки кое-как втиснулись в вагон. При этом большой мужик Тереха Парфёнов действовал как таран. Крутихинцы лежали рядом на двух соединённых средних полках. Поезд медленно, с большими остановками, тащился на восток.
Длинна сибирская дорога — не то что где-нибудь за Пермью, на западной стороне Урала. Там сутки проехал — и считается бог весть как много. А Сибирь… Эх, Сибирь! Не про тебя ли байка сложена, что меряли тебя Сидор да Борис, а верёвочка возьми и оборвись. Сидор говорит: "Свяжем". А Борис: "Так скажем". Если бы не железная дорога, которую инженеры строили — и, надо полагать, высчитали всё до тонкости, — кто бы знал, сколько вёрст от Урала до Байкала и дальше за Байкалом, на восток?
Пока едешь, есть время подумать.
Сибиряки думали всяк о своём. Наверно, только Влас Милованов был беспечален. В пути он больше спал, чем бодрствовал, и оживлялся лишь при виде большого жестяного чайника с кипятком. Тогда Влас кряхтел и подсаживался. Доставал из мешка домашний хлеб. Отрезав от ковриги громадный ломоть, он посыпал его солью, и не успевали другие, как говорится, и "а" сказать, как ломоть уже исчезал в широкой глотке Власа.
— Ну, ты, брат, и есть здоров! — качал головой Егор.
Влас смотрел на него младенчески-ясными глазами и резал второй ломоть.