— Ты, кикимора болотная, за власть не хватайся, ты её не завоёвывал! Ишь-ты, власть ему не глянется! Контра недобитая!
— Мужики, мужики, надо по домам ехать! Пускай тут леший этот лес ворочает! А мы на пашню! — нарастали крики.
Демьян Лопатин никак не ожидал, что так обернётся читка статьи. Вот попал в положение! Словно шёл, шёл себе спокойно, а потом нечаянно что-то задел — и вдруг, как в сказке, вырвались и начали бушевать силы, о которых он и не подозревал. Он спорил с мужиками, горячился, доказывал. Впервые в жизни Лопатину приходилось выступать в роли оратора.
— Ну чего вы галдите? — обращался он к мужикам. — Эх, паря! Весь трудящий класс нынче социализм строит. А вы что? Стыд и позор! Эх, паря!
В молодости бесшабашный Дёмка Лопатин и сам небось кричал и шумел на партизанских митингах. А сейчас он почувствовал, что вдруг на него одного свалилась ответственность за поведение всех собравшихся здесь людей. Он много хотел бы сказать им, да слов не хватало! Лишь разнообразные переживания — боль, гнев, досада, желание убедить в своей правоте — отражались на его лице. "Стыд и позор!" — произносил он с отвращением. А своё "эх, паря" сопровождал такими жестами и выражениями огорчения и укоризны, что даже самые злые крикуны должны были, казалось, остановиться. "Как же вы не понимаете, — хотелось Демьяну сказать этим мужикам, — что строится теперь наиглавнейшее, за что мы кровь проливали! А вы галдите?! Да ведь вы против себя идёте! Слепые, что ли? Эх, люди!" Но Демьян не мог выразить словами то, что чувствовал, и только ещё пуще растравлял своё сердце.
Из этого невыносимого положения его выручил Трухин. Лопатин без шапки выскочил из барака, когда ему сказали, что приехал начальник лесоучастка.
— Степан Игнатьич! — торопливо говорил он. — Это же целая беда! Привёз я сибирских мужиков завербованных, а они газету требуют. "А то, говорят, в обрат завернёмся!" Я туда, я сюда. Серёжку Широкова повстречал. К нему: "Давай газету!" А он начал меня опрашивать, что за мужики, какие да откуда. Я ему обсказал. Он говорит: "Пойдём, я их агитну!" Вот тебе, агитнул! — воскликнул сердито Демьян. — Вся лесобиржа на эту агитацию сбежалась… Смотри, чего деется! Ты помнишь, Степан Игнатьич, у нас в отряде один раз вот так же буза началась? Воевать надо, а которые кричат: "По домам!" Помнишь? Так вот тут форменно такая же картина. Сперва-то все как люди были — сидели, слушали. А потом — и давай, и давай! Откуда чего взялось? Кричат, выражаются. А бабы, проклятые, ещё хуже мужиков. Да ты послушай, вон ведь как галдят!
Но Трухин и так слышал знакомый ему возбуждённый гул многих голосов. Когда он с Лопатиным пробирался сквозь плотно сбившиеся тела в комнату для приезжающих — не в ту, в которую поместили сибиряков, а в другую, где останавливались служащие леспромхоза, — несколько человек повернулись к нему, другие же продолжали что-то выкрикивать. Трухин снял с себя тулуп, пожалел, что всё ещё не дома, что вряд ли найдётся тут в такую пору стакан горячего чая. В леспромхозе Черкасов в общих чертах рассказал ему содержание статьи. Трухину захотелось её самому вот сейчас же, сию минуту прочитать. Он одёрнул рубаху, пригладил волосы и стал вместе с Демьяном продвигаться в толпе к сидящему у лампы Сергею. Тот даже не удивился, когда увидел Трухина рядом с собой.
При появлении нового человека шум начал понемногу стихать.
— Я, Степан Игнатьич, вот до сих пор дочитал, — сказал Сергей, вставая.