— И что же теперь получается? — продолжал Иван Спиридонович. — Наш казак на коне, украинец на быке, а кореец на корове — все они будут одно поле засевать? Да чем засевать-то? Чумизой или пшеницей? Как тут нам Стукалов сморозил один раз на собрании про этот самый гигант, я сразу Дениса Толстоногова за бок, Илью Деревцова. "Поезжайте, говорю, ребята, в райком, к Трухину. Трухин — мужик с понятием. Узнайте у него, чего эта балаболка Стукалов мелет". Было это, Денис?
— Ну, было, — отозвался Толстоногов. — Да мы сами хотели ехать, без тебя.
— Ладно, — взмахнул рукой Иван Спиридонович. — Как ни поехали, а приезжают обратно и говорят, что видели Трухина, он ничего не знает. Неизвестно, что потом было, а только и Стукалова в Иман попросили. Вот возвернулся Стукалов из Имана и сейчас меня, грешного, вызывают в сельсовет. Там они оба сидели, — показал Иван Спиридонович на Деревцова и Толстоногова. — Стукалов их попросил оттуда выйти, а меня оставил. Сейчас дверь на крючок, свою пушку на стол — и ко мне: "Ты что народ мутишь? Ты знаешь, что за это бывает? Тебя кто научил? Трухин? Говори!" Хотел я эту пушку схватить и его на месте пристукнуть, да себя жалко стало. Неужели самому погибать из-за такой… — Иван Спиридонович поперхнулся. — Эх, чуть одно словечко не вырвалось! — проговорил он виновато. — Короче сказать, я ему говорю: "Ты мне не грози, меня господин поручик Шитов ещё в восемнадцатом году расстрелять хотел, как совдепщика. А прошлой осенью мы Шитова споймали как диверсанта, он у Силки Сметанина по крыше ползал!"
— Стукалов уже не работает в райкоме! — поднялся со своего места Тишков. — А ты, Иван Спиридонович, напрасно это дело вспоминаешь, — сказал он. — Надо сейчас говорить о том, что дальше делать будем.
— А что же тут говорить? — словно бы удивился старик. — Как начались у нас в Кедровке колхозы, я первый был. А потом вышел! С этим самым гигантом — не хотел! А сейчас обратно приняли. Вот и весь мой сказ.
Слушая старого партизана, Веретенников думал, что и его вот так же обижали в Крутихе. И это большое зло. У людей подрывается вера в советскую власть… А ведь она тут ни при чём. Такие вот Стукаловы виноваты. "Тут хотели русских и корейцев соединить, гигант сделать, а у нас Гришка Сапожков людям житья не давал, загонял в колхозы, а это дело добровольное. Ишь как тут этих загибщиков честят! Небось и Гришке нашему дадут теперь укорот".
— Партия никому не позволит нарушать добровольность вступления в колхозы, чинить обиды и несправедливости трудовым крестьянам, — говорил Тишков.
"Партия", — думал Веретенников. Значит, есть сила, которая могла бы его защитить. А он-то оказался здесь, вдали от дома! Весна наступает, надо пахать и сеять, а он тащится неизвестно куда! И та самая тоска, которая мучила его всю дорогу, как только они вышли из Имана, сильнейшая, злая тоска с необыкновенной, коварной мощью захватила Веретенникова. Если верно выражение о тоске смертной, когда "хоть караул кричи", то Егор испытал за короткие минуты именно такое состояние. С трудом он досидел до конца собрания.
Вышел на улицу, увидел над собой звёзды, такие же яркие в синем весеннем небе, как над Крутихой. И так захотелось ему очутиться сейчас в балагане у долгого оврага, и смотреть на эти звёзды сквозь его худую крышу, и слушать, как хрупают кони овёс, как дышит рядом крепко умаявшийся его помощник — сынишка Васька…
"И зачем я здесь? И чего на свете делается? И что с нами, такими, как я, будет?"