Ефим по-соседски знал, что происходило в последнее время у Парфёновых. Он был полностью на стороне Мишки. Ефиму ясна вся механика сговора Терехи с кочкинским зажиточным мужиком. Но он этому особенно-то и не удивлялся: по старым понятиям, в браке, как и всюду, должна быть своя выгода. В конце концов, не даром ведь за невестами дают приданое. Но теперь уж молодёжь не хочет жить по-старому. Молодые люди и в деревне женятся и выходят замуж по любви.

Ефим вспомнил, как и он сам лет десять назад женился. Не привелось ему взять в жёны Аннушку… Ефим вздохнул, потихоньку наблюдая за влюблённой парочкой. А Мишка и Глаша то расходились, то вновь сходились — не могли расстаться. Наконец они всё же разошлись, поцеловавшись на прощанье ещё раз. Ефим поплотнее запахнулся в тулуп, сжимая в руках старую бердану.

Да, настало время, что и в сибирской деревне появилось общественное достояние, которое надо охранять. Раньше каждый крестьянин сам стерёг свой дом, свои поля и скот. Разве что нанимали общественного пастуха, да и то лишь на лето. Да были ещё общественные амбары, куда засыпался хлеб. Но их, эти амбары, как правило, никто не охранял. А теперь… Теперь только и смотри, как бы не было поджога, порчи или какой-либо потравы. Жестокая борьба идёт, и даже обычные машины, не говоря уже с тракторе, машины, вроде привычных крестьянскому люду сенокосилки или жатки, сейчас поставлены на вооружение, как винтовки и пулемёты на войне…

Ефим поверил в колхоз, поверил в то, что с колхозом кончатся все его неудачи, которые преследовали его, когда он был единоличником. А поверив, он готов был в силу своего упорного и твёрдого характера идти по избранному пути до конца. Сейчас он стоит и охраняет трактор, а ночь идёт чуткая, настороженная. Ефим круто повернулся, услыхав за своей спиной шорох, а затем и поспешные шаги. Прошёл человек. Ефим вгляделся и узнал его: это был Никула Третьяков. По-видимому, он возвращался от Никодима. Никула прошёл так близко, что чуть не задел Ефима. "Чего его носит тут?" — подумал Полозков. Как и Иннокентии Плужников, Ефим относился к Никуле с недоверием. Но, кажется, Никула был последним прохожим по крутихинской улице в эту ночь. Деревня спала, лишь в пяти-шести избах был виден свет. Лампа горела в избе Лариона. На кровати спали жена и дети. А сам он сидел с блокнотиком в руках за столом, иногда писал в нём карандашом, всё что-то прикидывал, рассчитывал.

Был виден огонь и в окнах старой избёнки Савватея Сапожкова. У Савватея сидел Григорий. Он зашёл к нему посоветоваться насчёт завтрашней пахоты и предложил Савватею сменить у трактора Ефима Полозкова. Григорий затем отправился к Тимофею Селезнёву. А Савватей близко к полночи надел полушубок, подпоясался и пошёл на смену Ефиму.

Но была и ещё одна изба в Крутихе, где долго горел огонь, — это у Кузьмы Пряхина. Сам Кузьма спал, зато жена его сидела на лавке и смотрела на мокрые, заляпанные грязью сапоги. Щегольского вида у сапог уже не было, они так расхлёстаны, что сомнительно, можно ли их ещё раз надеть. Женщина покачала головой и принялась очищать их от грязи, потом она взялась за брюки и гимнастёрку мужа, также испачканные в грязи.

С вечера, когда Кузьма явился домой, она даже не узнала его. Чтобы он был так лихо бесшабашен — этого с Кузьмой ещё никогда не бывало.

— Что, на тебе этот трактор ездил, что ль? — насмешливо спросила она.

А он, не отвечая ей, сразу полез в шкафчик, достал водку и залпом опрокинул стакан. Потом за ужином долго рассказывал о тракторе всякие небылицы. И пятнадцать-то в нём лошадей сидит. И дом-то он раздавит. И все крутихинские телеги один утащит, только запряги! "Чего это с ним сделалось? Прежде за верёвочку готов был драться, а теперь вон какие сапоги не пожалел". Она старательно всё вычистила и поставила сапоги к печке, чтобы высохли.

Утром он поднялся чуть свет, и всё бывшее с ним вчера сразу пришло ему в голову. Кузьма взглянул на сапоги. "Эх, вот устряпал-то я их!" Поставленные у печки просушиться, они совсем разъехались: подошва отстала, носок задрался. Кузьма почесал в затылке, виновато посмотрел на жену. Он ожидал, что жена будет ругаться, но она, к его удивлению, даже и слова не сказала. Наоборот, как показалось Кузьме, улыбнулась тихо, как бы прощая его этим, точно напроказившего мальчишку. Это придало Кузьме бодрости. "Чёрт с ними и с сапогами! Что им — ещё сто лет носиться?" Пряхин схватил сапоги, повертел их, помял. Действительно, носить их уж больше нельзя. "А голенища ещё добрые, пригодятся", — привычно подумал он и не положил уже больше сапоги бережно в сундук, а забросил их под кровать.