Солнце стояло уже высоко, когда они подъехали к зароду — тому самому, который помогал Аннушке вершить Ефим Полозков. "Мало у меня сена, кормить весной корову и коней нечем будет. Что буду делать?" Аннушка открыла остожье — жердяную загородку зарода — и стала класть сено на сани. Васька стоял на возу, Аннушка подавала навильники. Потом готовый воз через гнёт, или, по-сибирски, бастрик, затягивали верёвкой.
На санную дорогу от зарода выехали благополучно. Аннушка закутала Ваську поплотней в отцовский полушубок, завязала башлыком и, как куклу, усадила на задний воз. Сама поехала впереди.
Сидя на возу, под скрип полозьев и мерный ход коней она размечталась. Вот скоро приедет Егор и застанет дом и хозяйство в полном порядке. И всё это она, её заботами. Подивится, наверно… Она представила себе лицо мужа. Вот он войдёт. Какие первые слова скажет? Сердце сладко замирало от предвкушения его ласк…
И вдруг что-то словно толкнуло её. Аннушка обернулась и не увидела на возу Васьки. Она обмерла. Конь шёл никем не управляемый, вожжи тащились по снегу.
Словно ветром сдуло Аннушку. Остановив коней, она бросилась назад по дороге. И нашла сына. Васька, как неживой, торчал в придорожном сугробе. Он вывалился на раскате и не мог выбраться.
Не плакал и не кричал. А слёз полны глаза. И губы едва шевелились, когда сказал:
— Ништо, мамка…
Аннушка и оттирала его снегом, и тормошила, и заставила бегать с ней вперегонки за санями. А дома дала волю слезам. Ведь чуть не потеряла сына! Что бы тогда… В прорубь!
С этого дня не стало ей покою.
"Да уж вернётся ли он? Не бросит ли нас совсем?"