— Да как же это? — растерянно спрашивала Аннушка.
— А так уж, — сказал Тереха, — хоть вы и не колхозники… а животная, она не виновата. Надо подход иметь. Конь-то тягло! Нельзя тягло губить!
И теперь, готовясь свалить воз, Тереха втолковывал Аннушке:
— Егор-то твой домой же приедет, куда он денется! Приедет, а в дому поруха, животина стощала. На ком робить-то? Это непорядок. В колхоз худых лошадей нам тоже не надо. А с хорошими лошадьми — пожалуйста! — Оказывается, он, выручая Аннушку, заботился о колхозе!
XXXVI
Леспромхоз выполнил годовой план. По всем правилам составлялась официальная докладная, извещавшая об этом трест. Директор леспромхоза Черкасов намеревался выехать с рапортом в Хабаровск. Ему во что бы то ни стало хотелось быть в тресте первым — раньше всех других директоров. Павел Петрович с удовольствием представлял себе эту картину. С портфелем в руках он проходит в кабинет управляющего. Вид у него смиренный, но полный достоинства. А в душе — ликование. Управляющий, по своему обыкновению, громко и не особенно стесняясь в выражениях, начнёт его за что-нибудь ругать. Это уж непременно: в большом хозяйстве леспромхоза всегда найдётся нечто такое, за что следует ругать директора; Черкасов находил это в порядке вещей. А кроме того, нынче уже стиль такой: самокритика. Вообще-то Павел Петрович чувствителен к ругани начальства. Но на этот раз он сразит управляющего рапортом и насладится произведённым впечатлением.
Директор леспромхоза торопил служащих конторы с оформлением различной документации, которую он с собой повезёт. Честно говоря, у него даже мелькала мысль о том, чтобы отправиться с этим рапортом неделю или даже две недели тому назад. "Какая разница, ведь план-то всё равно будет выполнен!" И он непременно сделал бы это, да побоялся Трухина. Беда, если Трухин дознается, будут неприятности. У Черкасова продолжало оставаться ревнивое и настороженное отношение к своему фактическому заместителю.
В этот вечер наконец всё было готово. Черкасов, сидя в своём кабинете, с удовольствием подписывал бумаги. Обстановка в кабинете была более чем скромной: широкий письменный стол, несколько стульев, шкаф. На стене у стола висел старый эриксоновский телефон-вертушка. Секретарь, высокий, сухопарый пожилой канцелярист, подавал Черкасову одну бумагу за другой, всякий раз повторяя:
— Извольте подписать это… пожалуйста…
Видно, что он был старой, ещё дореволюционной выучки.