Надя, закутанная в полушубок, сидит в санях среди приехавших с ней женщин. Мороз. Ресницы у всех заиндевели. Конь быстро несется по укатанной дороге. Надя смотрит на сверкающий снег. Вершины высоких елей освещены солнцем, ветви низко нагнулись под тяжестью снега.
Вспомнив кладбище, девочка прижалась к Ане. Та нежно погладила ее по щеке. Нагнулась к самому уху и прошептала: «Сестричка, родная…»
Рассказывая, Надя делала большое усилие, чтобы сдержать себя и не заплакать. Едва затихшее горе вспыхнуло с новой силой. Девушка уткнулась лицом в диванную подушку. Зорина приподняла голову Нади и, целуя ее, сказала:
— Больше ничего не рассказывай, а то и я заплачу.
— Вы?.. — с изумлением посмотрела Надя на Татьяну Васильевну.
— Я — тоже сирота. В войну потеряла мать, мужа и маленькую дочку.
Сдержанность Зориной заставила и Надю взять себя в руки. Она вытерла глаза и, как бы оправдываясь, сказала:
— Я тогда не только маму потеряла, но и с Аней рассталась… Аня так всё умела понимать. Я плохо сознавала, что́ происходит кругом. Молчала, на вопросы отвечала невпопад. Всё делала как-то механически. За нами приехала бабушка: Марья Кузьминична вызвала ее телеграммой. Бабушка сердилась на меня, называла бесчувственной, говорила, что я сирот забросила… А я тогда словно рассудка лишилась. Когда поняла, что бабушка увозит меня от Ани и я даже на мамину могилу не смогу больше попасть, я отказалась ехать. Если б вы знали, как обрадовалась Аня! Но Марья Кузьминична и тетя Саша объяснили ей: «Наде лучше уехать отсюда. Дорога отвлечет ее, а новые места не будут напоминать о матери. И жить им надо с бабушкой».
Я знаю, как тяжело было Ане расстаться со мной, но она поборола в себе горе и стала уговаривать меня: «Если твой папа узнает, что ты не хотела ехать с бабушкой, он огорчится!».
Аня казалась даже веселой, провожая нас. Но когда поезд тронулся, она бросилась за ним. Тетя Саша во́-время схватила ее за руку. Больше я не видела моей дорогой сестрички.