Скоро старушка, жена Ермила Матвеича, самовар и чайный прибор принесла. Чай пили только вдвоем Самоквасов с хозяином.
- Про Софию много тогда нехорошего шушукали,- сидя за чаем, говорил Ермило Матвеич.- Правда ли, нет ли, а намолвка в ту пору была, что деньги будто тогда она припрятала, не чая, что Манефа с одра болезни встанет... Марья Гавриловна тогда распорядилась, все отобрала у Софии. А как поднял господь матушку, ей все и рассказали. Она от ключей Софию и отставила.
Вот теперь постригом в великий образ хочетоправиться... А пуще всего желается ей с Манефой в городу поселиться, келью бы свою там иметь, оттого больше и принимает великий постриг... Вон в часовню идут,- прибавил Сурмин.
Двинулось по обительскому двору новое шествие. Впереди попарно идут матери и белицы обеих певчих стай. Марьюшка всех впереди. За певицами матери в соборных мантиях и черный поп, низенький, старенький, седой, во всем иночестве и в епитрахили. Сзади его величавым шагом выступает Манефа. Она тоже в соборной мантии, игуменский посох в руке. Поднята голова, на небо смотрит она. За ней две старицы под руки ведут с ног до головы укрытую Софию. Идет она с поникшей головой, чуть не на каждом шагу оступаясь... По сторонам много чужих женщин. Мужчин ни одного, кроме попа. Пристально смотрит на всех Петр Степаныч, ищет глазами Фленушку - не видит ее. "Не любит она постригов,-думает он,- осталась одна на спокое в своих горенках... Что ей до Софии? Вечер придет - вольной птицей со мной полетит..."
Прошли в часовню, затворили двери на паперть, заперли их.
- Начинается теперь.- молвил Ермило Матвеич, допивая шестую чашку чая.
Тихо, ничего не слышно. Но скоро раздалось в часовенной паперти пение:
"Последуем, сестры, благому владыце, увядим мирския похоти, бежим лестьца и мирдержателя, будем чисти и совершенны..."
- Это они теперь раздевают Софию,- сказал Сурмин. И, сотворив крестное знаменье, примолвил:
- Подай, господи, рабе твоей страстей умирение, подай ей, святый, достойно прияти ангельский чин. Опять послышалось пение: