"Умый ми позе, честная мати, обуй мя сапогом целомудрия, да не пришед враг обрящет пяты моя наги и запнет стопы моя..."
- Это значит, Манефа теперь умывает ей ноги... А вот теперь,- объяснял Сурмин,- калиги (Калиги - иноческая обувь. ) на ноги ей надевает.
Ни слова Петр Степаныч. Свои у него думы, свои пожеланья. Безмолвно глядит он на окна своей ненаглядной, каждый вздох ее вспоминая, каждое движенье в ту сладкую незабвенную ночь.
"Объятия отча отверсти ми потщися",- поют там. Громче всех раздается голос Марьюшки. Слезы звучат в нем.
"Пускай поют, пускай постригают!.. Нет нам до них дела!.. А как она, моя голубка, покорна была и нежна!.. Как вдруг задрожала, как прижалась потом ко мне!.."
"Блудне мое изживше житие..." - доносится из часовни.
А он, все мечтая, на окна глядит, со страстным замираньем сердца помышляя: вот, вот колыхнется в окне занавеска, вот появится милый образ, вот увидит он цветущую красой невесту... "А как хороша была она тогда! - продолжает мечтать Петр Степаныч.- Горячие лобзанья! Пыл страстной любви!.. И потом... такая тихая, безответная, безмолвная... Краса-то какая в разгоревшихся ланитах..."
"Где есть мирская красота? Где есть временных мечтание? Не же ли видим землю и пепел? Что убо тружаемся всуе? Что же не отвержемся мира?" - поют в часовне.
- Антифоны запели,- молвил Сурмин. - Настоящий постриг теперь только начинается. Сейчас припадет София перед святыми, сейчас подадут ей ножницы добровольного ради стрижения влас.
Что Самоквасову до стриженья влас? Что ему до Софии? Одна Фленушка на мыслях. Иное все чуждо ему.