- Масла, сметаны станет?- продолжала спрашивать игуменья.
- Уповаю на владычицу. Всего станет, матушка,- говорила Виринея.- Не изволь мутить себя заботами, всего при милости божией хватит. Слава господу богу, что поднял тебя... Теперь все ладнехонько у нас пойдет: ведь хозяюшкин глаз, что твой алмаз. Хозяюшка в дому, что оладышек в меду: ступит - копейка, переступит - другая, а зачнет семенить, и рублем не покрыть. За тобой, матушка, голодом не помрем.
- Ну, уж семенить-то мне, Виринеюшка, не приходится, - улыбнувшись, ответила Манефа на прибаутки добродушной Виринеи.- И стара и хила стала. А ты, матушка, уж пригляди, порадей, бога ради, не заставь голодать обитель.
- Ах ты, матушка, чтой-то ты вздумала? - утирая выступившие слезы, заговорила добрая Виринея.- Да мы за тобой, как за каменной стеной,- была бы только ты здорова, нужды не примем...
- Это как есть истинная правда, матушка,- заговорили соборные старицы, кланяясь в пояс игуменье.- Будешь жива да здорова - мы за тобой сыты будем...
- Подаст господь пищу на обитель нищу!..- сквозь слезыулыбаясь, прибавила мать Виринея.- С тобой одна рука в меду, другая в патоке...
- Бог спасет за ласковое слово, матери,- поднимаясь со скамейки, сказала игуменья.- Простите, ради Христа, а я уж к себе пойду.
Матери низко поклонились и стали расходиться. Пошла было и Аркадия, но мать Манефа остановила ее.
- Войди-ка, матушка Аркадия, ко мне на минуточку,- сказала она.
Вошли в келью, помолились на иконы, утомленная Манефа села, а Фленушке с Марьюшкой велела в свое место идти.