О враге-лиходее ни слуху, ни духу... Вспомнит его Настя, сердце так и закипит, так взяла бы его да своими руками и порешила... Не хочется врага на уме держать, а что-то тянет к окну поглядеть, пойдет ли Алексей, и грустно ли смотрит он, али весело.
Не видно Алексея... Никто не поминает про него Настасье Патаповне.
"Да что ж это за враг такой! - думает она.- Ему и горюшка мало, и думать забыл про меня!.. Что ж, мол?.. Подвернулась девчонка неразумная, не умела сберечь себя, сама виновата!.. А наше, мол, дело молодецкое - натешился да и мимо, другую давай!.. Нет, молодец!.. Постой!.. Еще не знаешь меня!.. Покажу я тебе, какова Настасья Патаповна!.. Век не забудешь меня... Под солдатскую шапку упрячу, стоит только тятеньке во всем повиниться... А змее разлучнице, только б узнать, кто она такова... нож в бок - и делу конец... В Сибирь, так в Сибирь, а уж ей, подколодной гадине, на белом свете не жить".
Почти бегает взад и вперед по светлице взволнованная девушка, на разные лады обдумывая мщенье небывалой разлучнице. Лицо горит, глаза зловещим пламенем блещут, рукава засучены, руки крепко сжаты, губы трепещутсудорогами.
Однажды в сумерки, когда Аксинья Захаровна, набродившись досыта, приустала и легла в боковуше посумерничать, Настя вышла из душной, прокуренной ладаном моленной в большую горницу и там, стоя у окна, глядела на догоравшую в небе зарю. Было тихо, как в могиле, только из соседней комнаты раздавались мерные удары маятника.
Скрипнула дверь, Настя оглянулась. Перед ней стоял Алексей. - Чего тебе здесь надо? - строго спросила его Настя, не двигаясь с места и выпрямившись во весь рост.
- К Аксинье Захаровне,- робко проговорил Алексей, глядя в пол и повертывая в руках шапку.
- Спит... Теперь не время,- сказала Настя и повернулась к окну.
- Дело-то такое, Настасья Патаповна, сегодня бы надобыло мне доложиться ей,- молвил Алексей, переминаясь у двери.
- Сказано - спит. Чего еще?.. Ступай!..- горделиво сказала Настя, не оборачиваясь к Алексею.