- Как так, Максимыч? - придвигаясь к мужу, спросила Аксинья Захаровна.
- Не твоего ума дело,- отрезал Патап Максимыч.- У меня про Якимку слова никто не моги сказать... Помину чтоб про него не было... Ни дома меж себя, ни в людях никто заикаться не смей... Никто ни звука... Замолк и Патап Максимыч.
- Да, съели б меня волки, некому бы и гостинцев из городу вам привезти,через несколько минут ласково молвил Патап Максимыч.- Девки!.. тащите чемодан, что с медными гвоздями... Живей у меня... Не то осерчаю и гостинцев не дам.Дочери побежали, хоть это и не больно привычно было обленившейся дома Параше.
- Пора бы девок-то под венец,- молвил Патап Максимыч, оставшись вдвоем с женой.- У Прасковьи пускай глазажиром заплыли, не вдруг распознаешь, что в них написано, а погляди-ка на Настю... Мужа так и просит! Поди, чай, спит и видит...
- Да чтой-то с ума, что ли, ты сошел, Максимыч? На родных дочерей что плетет! - вскрикнула Аксинья Захаровна.
- Житейское дело, Аксинья Захаровна,- ухмыляясь, молвил Патап Максимыч.Не клюковный сок,- кровь в девкеходит. Про себя вспомни-ка, какова в ее годы была. Тоже девятнадцатый шел, как со мной сошлась?
- Тьфу! - плюнула чуть не в самого Патапа Максимыча Аксинья Захаровна.Бесстыжий!.. Поминать вздумал!.. Патап Максимыч только улыбался.
- А ты слушай-ка, Захаровна,- молвил он,- насчет Настасьи я кое-что вздумал...
- Снежков, что ль, опять?.. Чужим людям жену нагишом казать? - спросила Аксинья Захаровна.
- Ну его к шуту, твоего Снежкова! - ответил Патап Максимыч.