Покаместь Чапурин с женой перебранивался, Василий Борисыч молча глядел на Парашу... "Голубушка Дуня, как сон, улетела,- думал он сам про себя.- Не удалось и подступиться к ней... И Груня уехала - разорят Оленево, прости-прощай блинки горяченькие!.. И Устинью в Казань по воде унесло... Одна Прасковья... Аль уж остаться денька на четыре?.. Аль уж проститься с ней хорошенько?.. Она же сегодня пригожая!.. Что ж? Что раз, что десять, один ответ".
* * *
Проводив Патапа Максимыча и кума Ивана Григорьича, Фленушка с Парашей ушли в свою горницу. Василий Борисыч с глазу на глаз с Манефой остался. Стал он подъезжать к ней с речами угодливыми, стараясь смягчить утреннюю размолвку. Так он начал:
- Какое горестное известие получили вы, матушка!.. Про Оленево-то!.. Признаться вам по всей откровенности, до сегодня не очень-то верилось мне, чтоб могло последовать такое распоряжение! Лет полтораста стоят скиты Керженские, и вдруг ни с того ни с сего вздумали их разорять! Не может этого быть, думал я. А теперь, когда получили вы такое известие, приходится верить.
- Да, Василий Борисыч.- вздохнула Манефа.- Дожили мы до падения Керженца.
- И ныне, как подумаю я о таких ваших обстоятельствах,- продолжал московский посланник,- согласен я с вами, матушка, что не время теперь вам думать об архиепископе. Пронесется гроза - другое дело, а теперь точно нельзя. За австрийской иерархией наблюдают строго, и если узнают, что вы соглашаетесь, пожалуй, еще хуже чего бы не вышло.
- То-то и есть, Василии Борисыч. А я-то что же тебе говорила? - молвила Манефа.
- Надивиться не могу вашей мудрости, матушка,- подхватил московский посол.- Какая у вас во всем прозорливость, какое во всех делах благоразумие! Поистине, паче всех человек одарил вас господь дарами своей премудрости...
- Полно лишнее-то говорить, Василий Борисыч, не люблю, как льстивы речи мне говорят,- молвила Манефа.- А тому я рада, что сам ты уверился, в какой мы теперь невозможности владыку принять. Приедешь в Москву, там возвести: таковы, мол, теперь на Керженце обстоятельства, а только-де гонительное время минет, тогда по скитам и решатся принять. А меж тем испытают, мол, через верных людей об Антонии. Боятся, мол, не вышел бы из него другой Софрон святокупец. Тем-де сумнителен тот Антоний, что веры частенько менял, опасаются, дескать, не осталось ли в нем беспопового духа, да к тому ж, мол, ходят слухи, что он двоежен... Разрешатся наши сомненья, примем его, не разрешатся - на Спасову волю останемся... Пусть он, сый человеколюбец, сам управит наши души... Так и скажи на Москве, Василий Борисыч. А на меня не посетуй, что давеча крутенько сказала... Прости Христа ради!
И низко поклонилась Василью Борисычу. А он тотчас ей два метания по чину сотворил, обычно приговаривая: