- Неужто погоним пустой?.. Не расчет-с!.. На одних дровах обожжешься!..- с усмешкой промолвил Лохматов.- Две баржи при "Соболе" побежали: с хлебом одна, другая со спиртом. Фрахты ноне сходные.
- Чего? - спросил Патап Максимыч.
- Фрахты, говорю, ноне сходные. Двенадцать копеек с пуда... Оно, правда, на срок, с неустойкой.
- Фрахты! Вот оно что! Цены значит, а я, признаться, сразу-то не понял,слегка усмехнувшись, проговорил Патап Максимыч.
Не укрылась мимолетная усмешка от Алексеева взора. Ровно ужалила она его. И вскипело у него яростью сердце на того человека, на которого прежде взглянуть не смел, от кого погибели ждал...
- Пожалуйте, Патап Максимыч,- входя в гостиную, приветливо молвила Марья Гавриловна.- Захотелось мне в своих горницах вас угостить. Милости простим!..
Нахмурился Лохматов, кинул на жену недружелюбный взор, однако встал и пошел вслед за ней и за Патапом Максимычем.
- Ты бы, Марья Гавриловна, амбреем велела покурить,- сказал он, подняв нос и нюхая изо всей силы воздух.- Не то кожей, не то дегтем воняет... Отчего бы это?
Вздрогнул и побагровел весь Патап Максимыч. Отправляясь к молодым, надел он новые сапоги. На них-то теперь с язвительной усмешкой поглядывал Алексей, от них пахло. Не будь послезавтра срок векселю, сумел бы ответить Чапурин, но теперь делать нечего - скрепя сердце, молчал.
Усердно потчевала гостя Марья Гавриловна. Но и лянсин ( Высший сорт чая.), какого не бывало на пирах у самого Патапа Максимыча, и заморские водки, и тонкие дорогие вина, и роскошные закуски не шли в горло до глубины души оскорбленного тысячника... И кто ж оскорбляет, кто принижает его?.. Алешка Лохматый, что недавно не смел глаз на него поднять. А тот, как ни в чем не бывало, распивает себе "чиколат", уплетает сухари да разны печенья.