- О слове писания размышлял я, Сергей Андреич,-- садясь на скамейку, ответил: - "Овым подобает расти, овым же малитися..." Так оно и выходит... Каков я был до сего человек!.. Возносился паче меры, на всякого смотрел свысока... И смирил меня господь за треклятую гордость... Не от сильного-могучего, не от знатного, от властного - от своего страдника-работника, от наймиста (Наемный работник, также наемный охотник в солдаты.) принял я поношение, потерпел унижение!.. Слётыш, материно молоко на губах не обсохло, а клони перед ним седую голову... Ему расти, мне же малитися!.. Что ж? господня воля!.. Благо ми, яко смирил мя еси, господи!.. Да это что? Трын-трава!.. Знал бы ты сердце мое, Сергей Андреич, ведал бы думы мои сокровенные!..- порывисто вскликнул Чапурин и чуть не выдал заветной тайны своей...

- Да что это, крестный, с тобою? Приди в себя, образумься!..- молвил изумленный Сергей Андреич.

А изумился оттого, что заметил слезу на седой бороде Патапа Максимыча. В другой только раз видел он слезы крестного. Впервые видел их на Настиных похоронах.

- Спокойся, крестный!.. Перестань!..- уговаривал его Колышкин.- На что это похоже?..

- Ты что?..- вскочив со скамьи и быстро подняв голову, вскликнул Патап Максимыч.- Думаешь, вот дескать, какой кряж свалился?.. От векселя думаешь?.. Не помышляй того, Сергей Андреич... Эх, друг мой сердечный,- примолвил он грустно, опуская голову и опять садясь на скамейку.- Как Волги шапкой не вычерпаешь, так и слез моих уговорами не высушишь!.. Один бы уж, что ли, конец - смерть бы, что ли, господь послал!..

Долго с сердечной любовью разговаривал его Колышкин, уверяя, что деньги завтра будут готовы, но это не успокоило Патапа Максимыча... Настина тайна в руках страдника - вот что до самого дна мутило душу его, вот что горем его сокрушало... Не пригрозишь теперь богачу, как грозил дотоль нищему.

- Нет, уж ты, бога ради, освободи меня, Сергей Андреич,- сказал, наконец, Патап Максимыч.- Изнемог я... Дай одному с печалью остаться, подь отсель, оставь меня одного... Дай надуматься... А какой я допреж сего столп был неколебимый... Помнишь?.. Никого не боялся, ничего не страшился!.. Шатнуло горе, свихнуло!.. Глядя на меня, поучайся, Сергей Андреич, познай, как человеку подобает малитися... Божий закон!.. Господне определенье!..

- Эх, крестный, крестный!.. Да стоит ли Алешка Лохматов такого горя-уныния? - с сердечным участьем молвил Сергей Андреич.- Зачем безнадежишь себя?..

Бог не без милости. Дело не пропащее... Уладим, бог даст... А тебе бы в самом деле хорошо одному побыть... Прощай... Утро вечера мудренее... Помнишь, как ребятишкам бабы сказки сказывают? И я скажу тебе, что в сказках говорится: "Что тебе от меня будет сделано, то будет не служба, а службишка, спи-почивай до утра - утро вечера мудренее".

И неспешным шагом пошел из саду вон. Не берет сон Патапа Максимыча. Сидит на скамье, у самого края кручи, что отвесной стеной стоит над нижним городом и рекою... Другая ночь безо сна!.. Не доводилось прежде испытывать такой бессонницы Патапу Максимычу... Далеко было за полночь, заря занялась над горами, погасли огни пароходов, говор и гомон зачался на реках и на набережных, когда удрученный горем, сломленный в своей гордости, ушел Чапурин в беседку...