- Сама знаешь чего!.. Не впервой говорить!..- молящим голосом сказал Самоквасов.- Иссушила ты меня, Фленушка!.. Жизни стал не рад!.. Чего тебе еще?.. Теперь же и колода у меня свалилась - прадед покончился,- теперь у меня свой капитал; из дядиных рук больше не буду смотреть... Согласись же, Фленушка!.. Дорогая моя!.. Ненаглядное мое солнышко!..
Так говорил Самоквасов, ловя руку Фленушки. А она, быстро отдернув ее, строго и внушительно сказала Петру Степанычу:
- Некогда мне теперь с тобой толковать - много надо говорить, а матушка того и гляди придет из часовни... Вечером там будь!.. Знаешь?.. Саратовца приводи... Марьюшка, молви ему, тоже придет.
И, взглянув в окно, увидала, что с высокой часовенной паперти медленно спускается Манефа, а за ней идут матери и белицы, Василий Борисыч и саратовский приказчик. Быстро повернулась Фленушка к Самоквасову и крикнула:
- Убирайся скорей до греха.
- Поцелуй прежде,- молвил он, обнимая Фленушку.
- Я те поцелую ладонью в ухо!..- вскрикнула она, вывертываясь.- Ишь какой лакомый!.. Убирайся, говорят тебе!.. Матушка идет. И вытолкнула друга милого в шею из своей горницы.
* * *
Матери с белицами по своим местам разошлись, саратовца Василий Борисыч в свою светлицу увел. В келью с Манефой Аркадия да мать Таисея вошли.
- С просьбой до тебя я, матушка, с докукой моей великою!..- умильно, покорно, чуть не со слезами начала мать Таисея.