Он же намеревался всё заново обдумать. Без спешки. Но всё шагал вдоль по тропинке, где с обеих сторон были высажены огромные кусты роз. Так не годится.
Но рука его схватилась за звонок, потянула на себя, и раздался такой звон, будто он пришёл сообщить, что в доме пожар.
Должно быть, горничная была в прихожей, ибо парадная дверь распахнулась и Реджи оказался в пустой гостиной прежде, чем этот злосчастный звонок перестал звонить.
Довольно странно, но когда он утих, эта большая, затенённая комната с роялем, на котором лежал чей-то зонтик от солнца, его приободрила, или скорее, взволновала. Было очень тихо, и всё же, вот-вот должна была открыться дверь, и его судьба решится.
Ощущение мало отличалась от того, что бывает перед приёмом у дантиста, он был готов едва ли не ко всякому. Но в то же время, к своему величайшему удивлению, Реджи заметил, что произносит: «Господи, ты всё видишь, помоги же мне.»
Это привело его в чувство; заставило снова осознать, насколько всё серьёзно. Слишком поздно. Дверная ручка повернулась. Вошла Энн, и преодолев разделявшее их затенённое пространство, подала ему руку. А затем сказала своим тихим, мягким голосом: «Извини, отца нет дома. А мама в городе, подбирает шляпку. Развлекать тебя смогу только я, Реджи.»
Реджи глотнул воздуху, прижал шляпу к пуговицам сюртука и пробормотал: «Вообще-то, я пришёл только… попрощаться.»
— Ой! — тихо вскрикнула Энн. Она отступила на шаг назад, и её серые глаза заметались. — До чего же короткий визит!
Потом, глядя на него исподлобья, она вволю рассмеялась долгим, раскатистым смехом, отошла к роялю и прислонилась к нему, теребя кисточку зонтика.
— Извини, — сказала она, — что я вот так рассмеялась. Не знаю, почему. Просто такая плохая… привычка.