Капитан Жорж хотел пить, но никто не хотел дать ему стакана воды из страха ускорить его конец.
— Странное это человеколюбие, которое служит лишь к тому, чтобы длились мучения.
В эту минуту в зал вошли Ла-Ну и капитан Дитрих, в сопровождении многих других офицеров, чтобы навестить раненых. Все они остановились перед матрацем Жоржа, и Ла-Ну, опираясь на эфес шпаги, переводил глаза с одного брата на другого; волнение, испытываемое им при виде этого печального зрелища, отражалось на нем. Глаза Жоржа устремились на флягу, висевшую сбоку, на бедре немецкого капитана.
— Капитан, — произнес он глухо, — вы — старый солдат.
— Да, старый. От порохового дыма борода седеет скорее, чем от годов. Меня зовут капитан Дитрих Горнштейн.
— Скажите, что бы вы сделали, если бы вы были ранены так, как я?
Капитан Дитрих с минуту посмотрел на его раны, как человек, привыкший видеть и понимать это зрелище, и сказал:
— Я привел бы в порядок свою совесть и попросил бы стакан доброго рейнвейна, если б поблизости нашлась бутылка.
— Ну, вот я прошу у них только их дрянного ларошельского вина, и эти слюнтяи не желают мне его дать.
Дитрих отстегнул флягу внушительной величины и собрался отдать ее раненому.