Плотники, изготовляющие нам последнее одеяние (нашу летнюю и зимнюю одежду, — как сказал Ла-Фонтен), получают заказы от церквей доставить побольше гробов. Священники и приходские советы подсчитывают, сколько дохода принесет им смертность.
В светских кругах повторяется слово в слово диалог из старинной басни, включенный впоследствии в комедию Кружок{88}: «Господин такой-то умер… режу в червях». — «Очень жаль… Вы играете в трефах, сударыня…» — «Это был порядочный человек; от чего он умер?» — «Бубны… Он ухитрился умереть внезапно». И партия продолжается; лица попрежнему безучастны. Для вида хмурят брови, но сердца остаются холодными. Такое же равнодушие ждет и эти равнодушные существа.
Следовало бы, подобно древним, завести наемных плакальщиков, раз сами мы уже не проливаем ни единой слезы, хороня родных или близких… Человек узнает о том, что жена его только что утопилась; он топает ногой и говорит: Какая неприятность!
На протяжении ста лет два миллиона пятьсот тысяч человек должны сложить свои истлевшие тела на пространстве в шесть тысяч туазов в окружности; чтобы воспринять такое большое количество трупов, достаточно тридцати кладбищ. Каждый приход отстаивает своих мертвецов с ревнивой заботливостью, и нужны особые разрешения, чтобы отправиться гнить куда-нибудь немного подальше.
Поистине, нет поля битвы, где смерть более грозно произносила бы слова: Солдаты! Сомкните ряды! А ряды ежеминутно редеют от ударов, столь же быстрых и столь же непредвиденных, как удары ядер; но частые случаи смерти порождают нечувствительность души, и это отражается на лицах.
Погребение не представляет собою грустной церемонии; к услугам богатых имеется большое паникадило, все церковное серебро, полотнища, обвивающие колонны храма, великолепно расшитый покров, торжественный De profundis; восемьдесят священников в белых рясах несут зажженные свечи, в то время как звон колоколов далеко разносится в воздухе. Внушительно поют вечерню; распорядитель руководит и размещает собравшихся; красивое кропило переходит из рук в руки; все выстраиваются в ряд, кланяются и отвечают на поклоны почти с таким же изяществом, как в салонах.
Что касается бедняка, то его отпевают во время чтения часов или за утреней при бледном свете четырех уже початых свечей, поставленных в медные подсвечники; наспех произносится неизбежное De profundis, и те, кто несет гроб и деревянный крест, идут поспешным шагом, чтобы поскорее свалить покойника в могильную яму. Маленькое облезлое кропило погружается в грязную кропильницу, в которую скупо налита вода; чаще же всего она пуста, и сын или друг, — если таковой у покойника имеется, — может только слезами окропить место, где будут покоиться дорогие останки. Священник бывает уже далеко, когда сын отнимает носовой платок от увлажненных глаз; он один на могиле отца, и все, до хромого сторожа включительно, покинули кладбище, ропща на бедность покойника и тех, кто его хоронит.
Карточки, оповещающие о погребении, похожи на пригласительные билеты: Вас просят пожаловать… и т. д. Внизу пишется: от имени вдовы или же: от имени зятя. Следовало бы пометить возраст покойника, но в Париже считается чудовищным невежеством, спрашивать о возрасте мертвецов и живущих.
Обычно в церкви заранее оплачивают и похоронное шествие, и службу, и погребение. Вам предлагают печатный расценок, и вы выбираете сами число священников, свечей и подсвечников. Желаете вы большой или малый звон? — Это обойдется столько-то; вы получите при малом звоне три удара, при большом — девять.
Сударь умер, теперь дело за нами.