Бац! Подложил болванку вдоль. Бац! Подложил поперек.
Если б не совестно было, Митя попросил бы у него на секунду клещи и попробовал бы сделать то же самое.
Гигантский кран, опять-таки без видимых усилий крановщика, проносил над головой какую-то ферму, и снова эта работа не представлялась тяжелой.
Митя не знал еще, что когда работаешь совершенно точно, то правильные движения становятся привычными, привычные — легкими, а ощущение легкости и есть то прекрасное, что поражает нас в подлинном умении.
В фрезерном цехе ребята застыли у порога. Где-то высоко в поднебесье был выгнутый потолок, стянутый толстенными рельсами на гигантских болтах. Ряды станков, сверкающих темным металлом, дышащих, двигающихся, уходили в бесконечную даль цеха.
Запахи машинного масла, теплой стали, железа, чугуна — всё это соединялось для Мити в единый, острый и заманчивый запах работы, труда и его новой профессии. И хотя этот огромный цех был неизмеримо больше училищной мастерской, хотя Митя был слесарем, а не фрезеровщиком, но сейчас ему казалось, что он попал в то место, где ему хотелось бы находиться очень долго, где он чувствовал себя не мальчишкой, а взрослым и нужным человеком.
Поблизости, за густой проволочной сеткой, работал станок, разбрызгивая искры во все стороны; он словно злился, что его поместили за сеткой.
Сначала Митя и Сережа даже не заметили фрезеровщика. Они только услышали, как мастер, перекрывая шум, спросил кого-то:
— Сколько, Александр Петрович?
И тоненький голос в ответ: