Невдругъ отошелъ отъ меня землякъ: въ раздумьи постоялъ онъ немного, повернулся, сдѣлалъ два шага и опять обратился ко мнѣ.
-- Право, ваше благородіе, изволили бы выпить, прочнѣе вѣдь будетъ. На это я только покачалъ головой и добрый старикъ успокоился.
Вслѣдъ за этимъ земляки чокнулись и выпили залпомъ по стакану "брыкаловки", но, слава-богу, они оказались самаго кроткаго темперамента и вовсе не брыкались. Вино, напротивъ, растворяло ихъ сантиментальную сторону, и одинъ изъ нихъ не шутя заплакалъ.
-- Полно, Вася, сокрушаться; право, глупо, говорилъ первый.
-- Хорошо тебѣ совѣтовать, отвѣчалъ на это его товарищъ, склонивъ на ладонь свою посѣдѣвшую голову.
Мнѣ принесли самоваръ и я, усѣвшись за столъ, налилъ и землякамъ по стакану чаю, не сильно разсчитывая на ихъ охоту, а дѣлая это только изъ приличія. И дѣйствительно, каждый изъ нихъ отпилъ только по нѣскольку глотковъ, оставивъ стаканы безъ вниманія. Между тѣмъ, это послужило поводомъ къ сближенію.
-- Прошу я его, в. б., забыть горе, да толку выходитъ мало; Богъ его знаетъ, чѣмъ его тамъ закормили? говорилъ мнѣ снотолкователь, повидимому, имѣвшій вліяніе на своего товарища.
-- И дѣло-то все вышло изъ того, что здѣшнія вѣдьмы-бабы очаровали его какимъ-то зельемъ. "Не ѣду, говоритъ: останусь въ Отомановкѣ у своей Дуни"; насилу вытащилъ; ну, какъ, говорю, можно отъ родины отрекнуться; а работникъ-то какой -- правая у меня рука... Баркасъ-то какой, по морскому чертежу, мы съ нимъ справили въ Отомановкѣ. И въ Костромѣ, на Волгѣ, будетъ работы довольно; притомъ родина... Эхъ, Вася, забудь пожалуйста... выкинь изъ головы.
-- Не могу, братъ; видитъ Богъ, не могу: такъ злодѣйка на умѣ и вертится; думается все, какъ бы вернуться въ Отомановку, уныло проговорилъ сѣдой любовникъ.
-- Ну, видно метко напали! коль своей силы недостаетъ, такъ въ первомъ же селѣ сходимъ въ церковь -- авось святыня пересилитъ.