-- Готово, ваше благородіе! раздалось надъ моимъ ухомъ.
Попутчики были уже на льготу, втащили и тарантасъ... ударили въ весла, и мы потянулись по рѣкѣ. Подъ обаяніемъ майскаго вечера и подъ мѣрные удары веселъ, я заснулъ въ тарантасѣ -- въ дорогѣ легко спится; за то и сонъ похожъ на дремоту. Не помню, долго ли я спалъ, но былъ пробужденъ намёками на какую-то опасность; я открылъ одинъ глазъ, навострилъ свободное ухо, но кромѣ черной пучины и глухаго всплеска гребли ничего не замѣтилъ; "вѣрно померещилось", подумалъ я, переваливаясь на другой бокъ.
-- Не сладить намъ, однако! глухо проворчалъ тотъ же голосъ:-- и какой лѣшій тутъ ее поставилъ?
Я соскочилъ съ тарантаса и, всматриваясь пристально впередъ, замѣтилъ точку, которая росла съ каждымъ взмахомъ весла, и наконецъ видимо было, что плотъ нашъ быстрымъ переваломъ теченія наносило на нее. Опасность увеличивалась съ каждой секундой; лошади, какъ бы предчувствуя столкновеніе, навострили уши. На аршинъ отъ плота возвышалась огромная затонувшая баржа; не всѣ успѣли употребить въ дѣло свои шесты; второпяхъ я схватилъ шестъ и уставилъ въ упоръ, но тонкимъ концомъ; отчего шестъ надломился и я чуть не пошелъ отъискивать Ермака. Накатникъ со скрипомъ заколебался подъ нашими ногами; но баржа была уже назади... по какому-то чуду мы легко отдѣлались отъ этого пагубнаго карамболя... Вотъ вамъ на выдержку одна изъ безчисленныхъ переправъ, совершенныхъ мною вдоль всей Сибири.
Но дорогѣ я насмотрѣлся, въ какомъ употребленіи здѣсь кедровые орѣшки. Сибирячки грызутъ ихъ съ проворствомъ бѣлки и только полтину мѣди берутъ съ пуда, для того чтобы разщелкать ихъ на масло. Прежде, чѣмъ наша жеманная мѣщанка успѣетъ взять съ тарелки горсть орѣховъ, сибирячка вылущитъ ихъ зубами цѣлую дюжину. Въ этой не совсѣмъ граціозной работѣ, первое мѣсто въ механическомъ усовершенствованіи принадлежитъ зубамъ, которые, не раздробляя шелухи, раскалываютъ ее на двѣ равныя части, такъ что чистое ядро валится въ посуду, поставленную на колѣни, а шелуха въ то же время въ сторону. Такое занятіе безобразитъ зубы; и ни у одной сибирячки не приводилось мнѣ видѣть порядочныхъ зубовъ. Но виновники этого удовольствія -- кедры терпятъ еще болѣе зубовъ. За горсть орѣховъ, какъ возможно менѣе желая истратить труда, рубитъ сибирякъ исполинское дерево, и оно безнаказанно погибаетъ у своего корня. Нельзя не пожалѣть объ участи кедровъ.
По вечерамъ мы часто встрѣчали въ деревняхъ хороводы. Пѣсни сибирячекъ отличаются своею монотонностію; поются онѣ полутономъ, и незамѣтно въ нихъ тѣхъ бабьихъ взвизгиваній, которыя составляютъ принадлежность нашихъ деревенскихъ мелодій. Широкоплечія, породистыя дѣвки, заплетавшія хороводъ, такъ же переглядывались съ парнями и такъ же смѣло, за неловкое пожатіе руки или чего нибудь другаго, награждали обожателей затрещинами; всеобщій звонкій смѣхъ покрывалъ такую шутку. Въ Восточной Сибири, особенно въ Забайкальѣ, дѣвки не такъ взыскательны и позволяютъ себя даже цаловать, принимая это за обрядъ національнаго танца; и ни одна вечеринка тамъ не обойдется безъ сердечныхъ изліяній. Сибирская дѣвка не скоро выходитъ замужъ, желая напередъ отпраздновать вволю свое дѣвичество. Даже пожилыя замужнія женщины, прославившіяся своимъ независимымъ взглядомъ на вещи, въ обращеніи между собою, называютъ себя дѣвками. Что касается до пѣсни мужчинъ, то складъ ея свойственъ особенностямъ сибирскаго края -- ноетъ ли ее вольный бродяга, или заводскій варнакъ. На выдержку, съ позволенія читателя, возьму двѣ пѣсни, записанныя мною со словъ.
I.
Шелъ удаленькій
Въ путь-дороженьку;
Застигала его ночка темна