Къ чести сельской общины, надо сказать, что въ Сибири, какъ и въ Россіи, приговоренное разъ міромъ хранится свято и ненарушимо. Кто бы захотѣлъ доказать въ этомъ случаѣ на самозванца, тотъ долженъ бы былъ бороться со всѣмъ міромъ.
Сибирскіе крестьяне, больше изъ разсчета чѣмъ изъ сочувствія, пекутся о бродягахъ. Въ сѣняхъ выставляютъ почти всегда коравай хлѣба, туезъ квасу, а иногда и чашку съ какой нибудь прихлебкой для этихъ странствующихъ рыцарей. На своихъ заимкахъ, которыя въ нерабочую пору остаются пустыми, они не запираютъ подвала и хаты. Странникъ-бродяга заходитъ туда какъ домой, отправляется въ подвалъ, беретъ нужную провизію для ужина, растопляетъ въ хатѣ печь; но, кромѣ съѣстныхъ припасовъ, ни до чего не дотрогивается, даже не ворохнетъ хозяйской огнивы, если имѣетъ, для разведенія огня, свою. Нерѣдко хозяинъ, посѣтивъ свою заимку, застаетъ подъ ночь добрую компанію у себя въ гостяхъ, отужинаетъ съ нею и возвратится, какъ ни въ чемъ не бывалъ домой, прежде чѣмъ проводитъ ватагу со двора.
-- Здорово, гостинушка! скажетъ онъ, завидя въ углу своей оставленной хаты незваннаго гостя:-- здорово живешь!... Что жь ты ничего не варилъ?
-- Хлѣбца, дядюшка, будетъ съ меня одного, отвѣтитъ посѣтитель.
-- Ну, нѣтъ, вотъ бы и мнѣ пригодилось съ дороги-то, возразитъ хозяинъ.-- Да что? начали ваши пошаливать... бараній зубъ (отъ бороны) стащилъ кто-то.
-- А когда это было? спроситъ съ участіемъ бродяга, и непремѣнно разыщетъ похитителя, если не самъ, такъ чрезъ товарищей.
Заговоривъ о бродягахъ, я нарушилъ постепенность разсказа. Но, да не поставятъ мнѣ этого въ укоръ. Сибирь такъ разнообразна въ своихъ явленіяхъ, что написать о ней что нибудь систематическое очень трудно. Кому приведется писать первый сибирскій романъ, тому иначе, кажется, не назвать его, какъ "Сибирскія Тайны": такъ здѣсь все загадочно, начиная съ непроницаемой тайги до лукаваго глаза красавицы. Позволю себѣ сказать, что Сибирь составлена изъ обломковъ различныхъ національностей... Кого здѣсь не встрѣтишь?... Евреи, нѣмцы, поляки, монголы, тунгусы, номады, и русскіе съ ихъ перерожденцами. И все это вращается на одной аренѣ дѣятельности. До-сихъ-поръ нѣтъ еще достаточныхъ средствъ, чтобы слить всѣ эти народности въ одно благоустроенное гражданское общество: "Охъ, ужь мнѣ этотъ дворянскій родъ!" повторяетъ вслѣдъ за каторжною дѣвкой ея четырехлѣтній сынъ, провожая чиновника. "Я не дамъ барана изъ своего стада за стадо челдоновъ" (каторжныхъ), съ гордостью скажетъ монголъ. "За эту собаку я не возьму трехъ худыхъ людей", сказалъ мнѣ однажды бродячій тунгусъ.
Изъ всего этого хаоса рельфно выдается господствующая религія; но тѣмъ замѣтнѣе становится, что здѣсь она существуетъ "сама по себѣ". Самая страна не видала непріятельскихъ вторженій, не подвергалась прочимъ превратностямъ судьбы, чрезъ которыя проходятъ націи; исторія ея блѣдна, какъ непочатая тетрадь; ни легенды, ни историческія преданія не связываютъ сибиряка со страною. Отсюда -- излишній его матеріализмъ, холодность къ вѣрѣ, презрѣніе къ нравственности, семейнымъ узамъ. Въ Сибири удивляются только тѣмъ преступленіямъ, которыя сдѣланы безъ цѣли.
Но пора возвратиться къ дорогѣ. Подъ сидѣніемъ нашимъ были ящики съ лимонами, на нихъ попутчики мои возлагали блестящія надежды -- не даромъ и везли ихъ изъ Казани. Въ Сибири, какъ извѣстно, не только лимоновъ, но и яблокъ нѣтъ. Не одинъ разъ я сталъ замѣчать за попутчиками тревожные взгляды въ ту сторону, гдѣ покоились эти иноземные гости. Острый духъ сталъ пробиваться сквозь подушки. Наши лимоны, къ великому страху попутчиковъ, стали портиться. Бѣдняги понукаютъ дружковъ, прибавляютъ на водку -- ничто не помогаетъ: зловоніе захватываетъ духъ. Дѣлать нечего -- я переселяюсь къ козламъ -- да и отъ мошекъ на вѣтру легче. Вотъ и Иртышъ -- рѣка, которой принадлежитъ первая страница сибирской исторіи. Остановились пить чай въ живописной деревнѣ, расположенной на берегу Иртыша, въ ожиданіи перевоза. Попутчики вызвались сами устроить это дѣло. Не успѣлъ я допить стакана чаю, какъ они вернулись. По лицамъ ихъ я заключилъ о неудачѣ.
-- Дѣло неладно: съ насъ требуютъ двадцать-пять цѣлковыхъ за перевозъ; будто бы не по тракту ѣдемъ, потому что казенный перевозъ перенесенъ подрядчикомъ отсюда за тридцать верстъ, говорили мнѣ почти въ одинъ голосъ товарищи. Я сталъ наливать другой стаканъ; придвинулись и они къ самовару. "Вотъ почему", подумалъ я: "наши купчики, собираясь въ дорогу, поднимаютъ чуть ли не всѣхъ святыхъ своего прихода". Я вышелъ на берегъ распоряжаться переправою, и покуда нашли посудину, то-есть гнилой плотъ, утвержденный на двухъ старыхъ лодкахъ, я налюбовался вдоволь вечернимъ видомъ съ крутаго берега. Два или три острова, утопавшіе въ разливѣ, далеко пускали тѣни отъ своихъ кудрявыхъ березъ. Противоположный берегъ исчезалъ подъ сѣнью дремучихъ лѣсовъ. Вотъ ужь лучъ исходящаго солнца пересталъ золотить верхушки кедровъ; вдали перекликнулись гагары; наступилъ вечеръ.