Не переставая улыбаться, Аванти покачал своей красивой, слегка склоненной на бок головой.
— Александр, маловерный, эта убыль только в твоем воображении. Я не замечаю никакой. Полусотней миллионов километров больше или меньше в мировом пространстве имеет такое же значение, как если ты передвинешься на два-три шага в ярко освещенной комнате. Разве мы мало говорили о том, как смехотворно со стороны человеческой мелюзги воображать, будто она может в подзорную трубу видеть условия жизни на планете, удаленной от них на сотни тысяч миль. Поставь теперь вопрос иначе: неужели ты веришь, что жители Марса могут иметь ясное представление о том, какие живые силы существуют на Земле?
— А наука, Аванти? Есть законы незыблемые, в которых нельзя усомниться. Есть условия, которых не изменить, во всяком случае, поскольку они касаются жизни — по нашим понятиям. Что за прок нам попасть на планету, где наши понятия о жизни совершенно негодны? Наука доказала, что жизнедеятельность организмов требует определенных условий температуры, воздуха, воды, питания, отвечающих… твоим и моим земным понятиям, да! Мы находимся на пути к познанию того, насколько эти понятия годны в других условиях. Ты ссылаешься на науку? Что такое земная наука, как не вечное стремление исправить ошибки, допущенные нами раньше? Покров за покровом снимаем мы с плотно закутанной истины, и тебе или кому другому на Земле известно разве, сколько покровов осталось нам еще снять прежде, чем мы узрим Изиду во всей ее наготе? Прежде, чем доберемся до самого духа Космоса, до животворящего сердца вселенной? Наши телескопы измеряют небесный простор. Мы считаем фантастическими цифрами, хитроумно исследуем часовой механизм вселенной. Почти безошибочно определяем скорость движения и точнейшим образом вычисляем расстояния и величины. А в конце концов знаем о самой сущности мирового механизма или о сущности сил, пустивших его в ход, не больше, чем ребенок, разломавший свою механическую игрушку, чтобы заглянуть внутрь. Далеко ли мы ушли, Александр? Знаем ли мы о «вселенной» хоть на йоту больше, чем знали о ней наивные умы древности, воображавшие, что она подобна яйцу, в котором небо — скорлупа, воздух — белок, а Земля — желток? Хотя самое яйцо и стало во многократ больше, но форма осталась та же. Ты помнишь комнаты в Ватикане, расписанные Рафаэлем?
— Нет, Аванти, я не бывал в Риме.
— Я никогда не забуду того впечатления, которое в первый раз произвели на меня, еще подростка, видения, зарисованные художником-провидцем с ребяческой уверенностью гениального инстинкта. Больше всего я заглядывался на потолок, где на горящем золоте мозаики сверкали яркие краски картин. Там, в одном углу, художник изобразил небесный свод в виде огромного голубого яйца с Землею в центре. Оно похоже на круглый череп самого создателя, увенчанный звездами. Из небесно-голубого тумана проступают знаки зодиака. И, опершись одной рукой на звездный глобус, стоит женщина в зеленом хитоне с развевающимся поясом, подняв вверх другую руку в восторженном созерцании.
— Ушли ли наши ученейшие современные астрономы хоть на шаг дальше этой молчаливой женщины Рафаэля с ее благоговением перед небесным шаром, напоминающим грандиозное муравьиное яйцо? Ей я обязан своими космическими устремлениями. Не будь ее, мы бы не сидели тут!..
— И не летели бы навстречу собственной гибели, — подхватил Крафт и прибавил с глубоким вздохом:
— Если бы можно было повернуть обратно!
— Виданое ли дело, чтобы камень остановился в своем падении? Вы когда-нибудь видали подобное, земляк? — обратился Аванти к Эрколэ Сабенэ, который внезапно вырос перед Крафтом, взволнованный, с пылающими щеками.
— Да, — хрипло ответил тот. — Мы остановились… «Космополис» повернул обратно.