— Я был тоже солдатом, — начал Прошек, улыбка играла на его губах, когда он говорил это, а голубые глаза его обратились на Терезку, которая тоже засмеялась, проговорив:
— Ты был герой!
— А ты не смейся, Терезка! Когда ты ходила с тетей Дороткой на бастионы смотреть, как я экзерцирую[121], то вы обе плакали.
— И ты с нами! — отвечала Терезка, и опять засмеялась.
— Но тогда нам было не до смеху, исключая разве тех, которые смотрели на нас. Я должен признаться, — говорил добросердечный хозяин, — что я не обращал внимания на то, считают ли меня бабой или героем, я не добивался такой чести. Все четырнадцать дней, что я был солдатом, я провздыхал и проплакал, ничего не ел, не спал и был похож на тень, когда получил отставку.
— Так вы только четырнадцать дней были солдатом?! Ну, это бы понравилось и Миле, если б ему дни считали за годы! — вскричал мельник.
— Впрочем, я бы не мучился, если бы знал вперед, что добрый друг хлопочет о моем выкупе и что брат хочет заменить меня. Брату нравится солдатский быт, и он вообще годится для него больше, чем я. Не подумайте, впрочем, что я трус! Если бы понадобилось защищать семейство и отечество, то я был бы в первом ряду. Люди не все одинаковы: один здесь на месте, а другой там. Не так ли, Терезка?
С этими словами Прошек положил руку на плечо жене и прямо посмотрел ей в глаза.
— Да, да, Ян! Вы принадлежите только нам, — отвечала, вместо дочери, бабушка, и все единогласно согласились с этим, зная чувствительное сердце хозяина.
Когда приятели разошлись, Кристла прокралась к бабушке в комнату и вынув письмо, на печати которого была вытиснута солдатская пуговица, тихо сказала: — Это от Якуба!