— Сухожилия, сухожилия, сухожилия, матушка, порваны. А вы хотите, чтобы вам разъединить пять сросшихся пальцев и чтобы они еще двигались.
— К вам везли, доктор, на вас надеялись, доктор…
— Теперь хоть куда, хоть в Америку ее везите. Нигде ничего не сделают. Нигде, матушка, нигде.
Доктор замолчал, уткнувшись водянистыми глазами в стол.
Устя поняла, что надо уходить, развязала зубами узелок на платке, достала оттуда скомканный трояк и по простецки протянула его доктору, — как на рынке.
Доктор деньги в руки не взял, слегка поморщился, указал выпученными глазами на свой письменный стол.
Устя положила грязный трояк на чистый стол, взяла за руку Надьку, и они вышли.
Закрывавшая за ними на три запора парадную дверь жирная кухарка глядела на обеих молча, чуждо, пристально, со скрытой насмешкой.
Еще одна надежда Надьки рухнула!
И по возвращению в деревню девочка еще крепче замкнулась в себе, еще упорнее избегала встречаться с подружками. Все только работала что-нибудь по двору, по дому, да думала, думала…