В этих назойливых думах, однажды ночью, когда она и спала и не спала, примерещился ей колдун, к которому она по совету добрых людей будто бы пробиралась темной ночью через глухой лес…
И тихо так кругом, и темно, и страшно, а Надька все идет и идет, слышит только свои шаги… Вот где-то волки завыли, воют и воют, наверное от голода. Стало еще страшнее, она прибавила шагу, идет, как летит, кончиками ног едва на лесной мох вступает… Вот, наконец, пришла… Колдун, оказывается, живет в непроходимой чаще высокого леса, на маленькой, закрытой со всех сторон полянке, под бугорком, в низкой-низкой землянке… Из косой трубы дымок курится… Искорки вылетают, вспыхивают… И звездочки ярко-ярко горят в вышине, на темном небе… Вокруг— неслыханная такая тишина, глубокий покой…
— Чего тебе, девочка? — спрашивает колдун, большой, да согнутый, да темный весь такой, только одни глаза двумя круглыми голубыми бусинами светятся.
— Руку мне надо справить, — дрогнувшим детским голоском говорит маленькая Надька. Доктора не могут.
При слове «доктора» колдун вроде усмехнулся, сидя на своем бугорке, возле влаза в землянку.
— Чего же ты к ним ходила-то, к докторам-то? Сразу ко мне и шла бы, глупая ты!
— Вот теперь и пришла, спасибо, добрые люди присоветовали.
Колдун вроде опять усмехнулся.
И помазал он Надькину култышку зеленым таким; чем-то зеленым, да жирным, да пахучим…