— Сами присмотрим.
Надьку отвели за ширмочку, велели раздеться там на диванчике и, голенькую, обмотали чистой простыней.
Доктор, зачем-то уже в белом колпаке, стоял перед умывальником и мыл мылом руки. Мыл странно долго, никуда не торопился. Намылит, смоет и опять намыливает. Потом снова смывает, снова намыливает, и так много раз, словно сам не замечает, что делает. И все трет маленькой твердой щеточкой, трет ладони, пальцы, ногти.
И страшно вдруг стало Надьке! Что-то слишком непонятное, слишком неизвестное творилось вокруг. Эти люди, все в белом, и эта обстановка, вся белая, и этот воздух, какой-то особенный, тоже белый. Все, решительно все не такое, как в этой жизни, а скорее всего как на том свете, — воздушное такое, облачное, неуловимое.
А почему не пустили Груню?
А зачем догола раздели?
А для чего надели белый колпак на голову доктора?
Надьку, маленькую, смугленькую, в ярко-белой волочащейся простыне, повели в соседнюю комнату, точно в купальню купаться.
Она вошла и опять увидела перед собой новое. Тут свету так же много, как и в первой комнате, даже еще больше, потому что окон больше. И такое все белое-пребелое, — стены, потолки, мебель, люди, — даже еще белее, чем было там, глаза слепит, не можешь как следует идти, идешь и останавливаешься, идешь и останавливаешься… В воздухе пахнет спиртом и еще чем-то, видно каким-то летучим лекарством: его выпустили здесь, а оно уже там и везде. Посреди комнаты узкий, длинный, подлиннее человеческого роста, стол, на колесиках.
Надьке велели лечь на этот разъезжающий по комнате стол.