Люди в халатах тотчас же обступили ее толпой, разместились вокруг стола, на котором она лежала, так, чтобы каждому хорошо было видно.
Завозились с ее правой рукой, приготавливали к чему-то култышку, выдвинули ее, положили на резиновую подушечку…
Наконец, со своим веселым и решительным видом, вошел из первой комнаты доктор. Протянул к фельдшерице вымытые розовые руки. Она стояла и чего-то лила на них из бутылочки тоненькой струйкой.
Потом откуда-то приехала к Надьке фельдшерица с другим маленьким столиком, тоже на колесиках, и бросила на доктора ожидающий взгляд. Доктор быстрым уверенным шагом подошел к Надьке, сделал кому-то из студентов знак, от белых фигур отделилась одна, прежняя, рыженькая, стриженая. Она отвернула Надькино лицо от приготовлений к окну и положила на голову девочки свои нежные женские руки. Надьке сразу стало и приятнее и спокойнее.
Доктор, занятый возле култышки, буркнул фельдшерице что-то нарочно неразборчивое, чтобы Надька не поняла. И по внезапно охватившей всю комнату тишине ясно было, что приступили к делу.
Сначала чем-то водили и мазали по руке. Кто водил и мазал, неизвестно, — доктор ли, фельдшерица ли, оба ли.
После этого доктор сильно уколол руку иголкой. И дернулась, побежала вверх по руке боль, стрельнула в локте, в плече. Потом еще заколол доктор и еще.
Надька крепко закусила губы, закрыла глаза, приготовилась долго терпеть, много страдать… И вдруг — перестала ощущать не только боль, но и руку.
«Заморозили. Заморозили меня»…
…И показалось девочке, что лежит она где-то совсем-совсем одна, лежит мертвая, может быть уже на том свете.