Боль менялась: то такая, то другая, то опять новая. Вот сделалась она ноющей, потом сверлящей, потом вдруг дергающей такой.
А доктор заторопился, закряхтел, ухватил в Надьке жилу какую-то и тянет к себе, тянет…
Надька не выдержала боли, и заорала громко так, плаксиво, как самая плохая девчонка:
— Ай!.. Ааа…
И, лежа на боку, часто-часто заработала обеими ногами, как на велосипеде поехала. Поехала и поехала, никак не могла остановиться.
— Шприц! — четко скомандовал доктор, с напряженным лицом, не обращая на крики девочки никакого внимания и думая только о своем. — Видно мы глубоко проникли… — показал он студентам. — Кохеры! Пианы![2] — закричал он и снова припал к руке Надьки.
Когда доктор на минутку отстранился от Надьки, студенты увидели, как с ее култышки свисало много металлических прищипок, зажимавших ей сосуды. Эти «кохеры» и «пианы» поблескивали и побрякивали, как безделушки…
Затем доктор опять нагнулся к больной.
— Ой!.. — тотчас же дернулась она от новой боли.
Доктор сделал знак рыженькой, стриженой. Та покраснела, сильнее надавила на голову девочки своими приятными материнскими успокаивающими руками, склонилась к Надьке лицом и ласково так начала ее расспрашивать: