А через минуту, когда боль бросилась к самому сердцу, она опять как взвизгнет. Даже доктор вздрогнул и перестал работать.
— Да что же ты это все кричишь, а? — заговорил он, все уши мне прокричала. Я не то делать буду, что надо, если ты будешь мешать мне своим криком. У меня ведь сегодня еще две сложных операции, а ты не жалеешь меня.
— Ох, знаю я!.. — простонала Надька протяжно, страдающим и извиняющимся голосом. — Знаю ведь!.. Да от боли сердце мрёть!..
— Прекрати сейчас же кричать, а то я не стану больше ничего делать. Поезжай тогда с прежней рукой в свою деревню.
— Не поеду я! — огрызнулась Надька, твердо, мужественно, сквозь слезы.
И перестала реветь. Решила терпеть, изо всех сил терпеть.
Доктор объяснял студентам:
— Ну-с, пластика закончена. Пальцы разделены. Но, как вам известно, пальцы должны быть покрыты кожей. А кожи-то тут и нет, она осталась в шерстобитке. Значит, мы должны взять ее из другого участка, пересадить. Но отрезывать кусок за куском и пришивать отдельно к каждому пальцу нельзя: не прирастет. Лоскут, чтобы прирасти, должен быть живым, должен быть неотделенным от всего организма, должен жить и питаться вместе с ним. Поэтому для нашей цели нам надо лишь подрезать кожу на животе, но не срезать совсем, а оставить ее, как говорят, на «ножке», и прибинтовать к ней пальцы…
Потом Надька видела возле себя новые приготовления, слышала новые покалывания, и уже не в руку, а почему-то в живот. Но та, прежняя, нестерпимая боль уже не повторялась.
Когда доктор отошел от стола, добинтовывала руку и живот фельдшерица.