18-го (30-го) марта покинули мы эту печальную колонію и отправились дальше по Магелланову проливу. Чѣмъ болѣе мы углублялись въ него, тѣмъ окружавшіе насъ берега становились возвышеннѣе и суровѣе; кряжи горъ, съ ихъ вѣчными снѣгами и ледниками, амфитеатромъ громоздились другъ надъ другомъ, отражая остроконечныя свои вершины въ гладкихъ водахъ пролива; подножія ихъ, покрытыя густымъ кустарникомъ и лѣсомъ, прорѣзались множествомъ каскадовъ, которые, съ грохотомъ разбиваясь о камни, широкой пѣнистой струей падали по горнымъ уступамъ; темныя ущелія образовывали со всѣхъ сторонъ глубокія, таинственно-мрачныя бухты, вокругъ которыхъ, какъ грозные сторожа, торчали голыя скалы и островки, обросшіе мохомъ и вересками. Все въ этой мѣстности дышало какой-то торжественною суровостью, однѣ только чайки и альбатросы, своимъ дикимъ крикомъ, изрѣдка осмѣливались нарушать всюду царствующую тишину и молчаніе. Проходя Креудеръ ричъ, узкій проливъ между островами Карла III, мы замѣтили, на одномъ изъ холмовъ Огненной земли, дымъ отъ костра и нѣсколько человѣческимъ фигуръ, дѣлавшихъ намъ знаки. Предполагая, что это люди, потерпѣвшіе кораблекрушеніе, клиперъ убавивъ ходъ, сталъ приближаться въ берегу, отъ котораго въ то же время отдѣлились двѣ шлюпки и изо всѣхъ силъ гребла по нашему направленію. Чѣмъ ближе приближались онѣ къ намъ, тѣмъ яснѣй стали мы различать голыя, мѣднокрасныя фигуры жителей Огненной земли, столь мало извѣстныхъ и изслѣдованныхъ еще до сего времени.
Шлюбки этихъ рѣдкихъ гостей были искусно, сплетены изъ тонкаго хвороста и снаружи обшиты древесной корой. Каждая изъ нихъ включала въ себѣ по нѣскольку мужчинъ и женщинъ, которые, несмотря на холодъ (температура воздуха не превышала +4о Реом.), были почти совершенно голы. Весь ихъ костюмъ состоялъ изъ небольшой тюленьей шкуры, накинутой на спину. Всѣ они были небольшаго роста, но крѣпко и сильно сложены. Подъѣхавъ въ плотную къ минеру, они, несмотря на всѣ наши старанія, не рѣшались взойдти на судно, а изъ своихъ лодокъ предлагали намъ свои шкуры, стрѣлы, остроги и просили табаку. Это единственное слово, которое они знали. Языкъ, на которомъ они между собой шумно разговаривали, не имѣлъ членораздѣльныхъ звуковъ, а состоялъ большей частію изъ придыханій, прищелкиваній и гортанныхъ вскрикиваній. Вкусъ хлѣба имъ видимо былъ незнакомъ и даже непріятенъ; получивъ нѣсколько сухарей отъ матросовъ, они, повертѣвъ ихъ въ рукахъ или попробовавъ, бросали въ воду; что-же имъ особенно нравилось -- это табакъ и платья; на нихъ они накидывались съ величайшей жадностію и готовы были отдать за сигару послѣднюю прикрывавшую ихъ шкуру. Сигары они жевали и глотали.
Вертясь около клипера, одна изъ ихъ лодокъ ударилась носомъ о судно и стала расползаться во всѣ стороны. Шумъ, гвалтъ поднялся ужасный. Кричали и суетились, какъ водится, больше всѣхъ женщины, заботясь спасать не столько своихъ дѣтей, сколько небольшихъ собакъ, которыми онѣ, повидимому, крайне дорожили, такъ-какъ каждая держала на рукахъ подобную собаченку, не соглашаясь мѣнять ихъ даже и на сигары.
Въ тотъ же день вечеромъ стали мы на якорь въ одной изъ красивѣйшихъ бухтъ Магелланова пролива (Playa-Parda) Плая-Парда. При входѣ въ нея насъ снова окружили плетеныя лодочки жителей Огненной земли. Здѣсь ихъ было цѣлое селеніе, очевидно перебравшееся на патагонскій берегъ для охоты; на берегу видны были ихъ шалаши. Крайне интересуясь заглянуть въ ихъ внутреннюю, домашнюю жизнь, мы, какъ только спустили катеръ, отправились къ нимъ въ гости. Сначала, новые знакомцы наши встрѣтили насъ весьма подозрительно: женщины попрятались въ шалаши и близь лежащіе кустарники; мужчины же, вооружившись кто дротикомъ, кто каменными топорами и стрѣлами, стали у входа своихъ жилищъ съ видимымъ желаніемъ, въ случаѣ нужды, защищать ихъ. Это воинственное настроеніе, впрочемъ, продолжалось недолго: нѣсколько сигаръ и бездѣлушекъ сейчасъ-же смягчили ихъ. Они окружили насъ, вступили въ мимическую бесѣду, и добродушно посмѣиваясь, просили все, что ни попадалось имъ только на глаза. Женщины повышли изъ своихъ засадъ и простерли любезность даже до того, что нѣкоторымъ дѣлали самыя недвусмысленныя предложенія, нисколько не стѣсняясь присутствіемъ своихъ супруговъ. Чувство благодарности казалось имъ незнакомымъ, данную имъ вещь они или прятали или отдавали женѣ и снова принимались просить, что ихъ поражало. Жилища ихъ состояли изъ вырубленнаго внутри куста, наружныя вѣтви котораго они соединяли вмѣстѣ и прикрывали тюленьими и оленьими шкурами. Въ каждомъ изъ подобныхъ шалашей разведенъ былъ огонь не столько для приготовленія пищи, которую они ѣдятъ сырою, сколько для тепла. Изъ домашнихъ принадлежностей, кромѣ плетеныхъ корзинъ и оружія, у нихъ ничего не было. Пищею служатъ имъ красная сладковатая ягода, устрица и тюленье мясо; впрочемъ, какъ намъ впослѣдствіи говорили въ Вальпарайэо, они не гнушаются также и человѣческимъ мясомъ.
Образъ ихъ жизни, также какъ и суровость климата, очевидно не даетъ имъ достигать глубокой старости: между всѣми тѣми, которыхъ мы въ этотъ день видѣли, не было ни одного старика, превышавшаго сорокалѣтній возрастъ; дѣтей было также сравнительно мало, несмотря на то, что живутъ они въ многоженствѣ.
Что касается до ихъ религіозныхъ понятій, то, разумѣется, многаго мы отъ нихъ узнать не могли; одно только могу сказать, что они признаютъ верховное существо, которое по ихъ понятіямъ пребываетъ на небѣ, и имѣютъ также обрядную религіозную сторону. Такъ мнѣ случилось замѣтить, что одинъ изъ дикарей, засунувъ себѣ въ ротъ тюленій клыкъ и вмѣстѣ съ тѣмъ принявъ тупо-важный видъ, принялся имъ водить себѣ по зубамъ и какъ-то странно пощелкивать языкомъ. Подойдя къ нему, я предложилъ ему промѣнять мнѣ этотъ клыкъ на сигары, но онъ, не выпуская его изо рта, отказался даже дать мнѣ его въ руки, а усиленнѣе только заводилъ имъ у себя во рту, моталъ головой, и указывая на небо, продолжалъ бормотать непонятныя для меня слова. То же самое повторилось и со многими другими дикарями; ни одинъ изъ нихъ не согласился, несмотря на самыя щедрыя наши предложенія, разстаться съ своими священными клыками, также какъ и съ амулетами, привѣшенными на ремнѣ на шеѣ.
Интересно намъ было посмотрѣть на ихъ танцы и послушать ихъ пѣніе. Гардемаринъ Ш., предусмотрительно запасшійся охотничьимъ рожкомъ, заигралъ на немъ. Сначала новые эти звуки крайне поразили дикарей, но вслушавшись въ нихъ они стали довольно вѣрно вторить, а потомъ уже сами запѣли свои пѣсни и, взявши другъ друга за руки, образовали кругъ и, дико раскидывая ногами въ стороны, принялись вертѣться. Пробывъ у дикарей часа четыре, мы вернулись на клиперъ и на другой день отправились дальше.
Вторая половина Магелланова пролива далеко живописнѣе и оживленнѣе первой. Берега становятся круче и возвышеннѣе, скалы покрываются болѣе зеленью, ледники, каскады, тихая покойная вода пролива -- все это напоминало мнѣ Швейцарію и ея очаровательныя озера съ одною только разницей, что здѣсь время отъ времени на поверхности водя появлялось стадо тюленей, плещущихся и играющихъ вокругъ клипера, или громадная голова кита, высоко выбрасывавшаго свой фонтанъ и ударами хвоста, какъ пушечными выстрѣлами, нарушавшаго общее безмолвіе. Вся эта дикая обстановка не лишена была своего рода величія и прелести.
Каждую ночь становились мы на якорь и утромъ шли дальше и дальше. Наконецъ 20-го марта (1-го апрѣля) вышли мы къ самому выходу изъ пролива и стали на якорь въ бухтѣ Милосердія, но простоявъ въ ней ночь, должны были покинуть это негостепріимное и далеко немилосердное убѣжище. Порывы ревѣвшаго въ океанѣ шторма съ такою силою врывались въ нее, что пришлось всю ночь стоять подъ парами, на обоихъ якоряхъ, и все-таки каждую минуту опасаться быть сорванными съ мѣста и выкинутыми на голыя острыя скалы, окружавшія насъ со всѣхъ сторонъ. Это заставило насъ на слѣдующій день войдти снова въ проливъ и попробовать въ бухтѣ Тамара выждать болѣе благопріятныхъ условій къ выходу въ Тихій океанъ, но штормъ однакожъ не прекращался, съ каждымъ днемъ порывы его становились сильнѣй и смѣлѣй; если вѣтеръ затихалъ на мгновеніе, то только для того, чтобы разразиться съ удвоенною силою. Градъ и снѣгъ не прекращались. Такъ продолжалось нѣсколько дней, послѣ чего капитанъ нашъ предпочелъ не выжидать долѣе, а подняться каналомъ Смита, хотя и очень узкимъ, усѣяннымъ камнями и далеко еще не хорошо изслѣдованнымъ мѣстомъ, но оставалось одно: или выбирать этотъ проходъ, или неопредѣленное время оставаться въ проливѣ и сжечь весь уголь на опасныхъ якорныхъ стоянкахъ.-- Вся выгода, разумѣется, клонилась къ первому исходу, почему оставивъ Тамару, мы стали подниматься на сѣверъ между островами. Смитовъ каналъ по расположенію и характеру своему тотъ же Магеллановъ проливъ, только извилистѣй и уже. По ночамъ мы становились на якорь, охотники собирали свои доспѣхи и отправлялись за добычей, но всегда какъ-то неудачно; правда, привозили они съ собой иного разсказовъ, не за то весьма мало дичи, или же убивали такихъ птицъ, которыя никакъ не могли способствовать къ разнообразію menu нашихъ обѣдовъ, съ нѣкоторыхъ поръ начавшихъ исключительно сосредоточиваться на одной только солонинѣ -- пищѣ хотя и морской, но не вкусной.
Пока мы были въ каналѣ Смита, погода стала разъясняться, штормъ, казалось, пріутихъ, и мы поспѣшили воспользоваться этими благопріятными условіями, чтобы покинуть суровый каналъ и, проходомъ Тринидадъ, выйдти въ Тихій океанъ. Вначалѣ все шло хорошо; хотя насъ и сильно качало, но мы приписывали это неулегшейся еще зыби и близости береговъ, разсчитывая, что въ открытомъ морѣ будетъ лучше. Но какъ жестоко же мы ошиблись! Въ тотъ же день вечеромъ, затихнувшій-было штормъ заревѣлъ съ удвоенной силой; черныя, грозныя тучи заволокли небо; дождь и градъ не прекращались, порывы вѣтра сгоняли насъ къ Горну; клиперъ безпрерывно черпалъ обоими бортами, волны ходили черезъ палубу, матросы буквально плавали въ водѣ... такъ безпрерывно продолжалось цѣлыхъ семь сутокъ -- дни эти никогда не выйдутъ у меня изъ памяти; въ эту недѣлю мы перенесли болѣе, чѣмъ другому прійдется претерпѣть въ цѣлую жизнь. Не говорю уже о томъ, что насъ качало до одуренія; но сырость, мокрота, холодъ и при этомъ постоянное сидѣніе въ каютахъ съ огнемъ, потому что люки были все время наглухо законопачены, дѣлали жизнь окончательно невыносимою. О чтеніи и занятіяхъ не могло быть и рѣчи; всѣ силы, все вниманіе сосредоточивалось только на томъ, чтобы удержаться на ногахъ или усидѣть на мѣстѣ; бывало, уцѣпишься обѣими руками за ручки кресла и сидишь, но какъ только отпустишь ихъ, то оказываешься или на полу въ самомъ печальномъ положеніи, или въ противоположномъ концѣ каюты; на ночь приходилось привязывать себя къ койкѣ, чтобы только лежать, а о снѣ, несмотря на утомленіе, и не думалось. Такова была наша недѣля около Тринидада. Наконецъ, въ одно, поистинѣ, прекрасное утро, вѣтеръ стихъ, солнце проглянуло изъ-за облаковъ, небо прояснилось и волненіе стало какъ бы улегаться; на истомленныхъ, усталыхъ лицахъ снова появилась улыбка, каждый спѣшилъ выйдти на верхъ и полюбоваться солнцемъ, которое такъ давно отъ насъ скрывалось. Но блаженство это продолжалось недолго: въ 12 часовъ барометръ сталъ снова быстро опускаться, порывы вѣтра дѣлались сильнѣй, волны заходили по палубѣ и насъ снова закачало. Повеселѣвшія-было лица снова вытянулись, и вопросительное замѣчаніе: "А вѣдь свѣжѣетъ; трепка опять будетъ?" слышалось со всѣхъ сторонъ. Хотя каждый и самъ видѣлъ, что погода свѣжѣла, но какъ-то невольно обращался съ вопросомъ къ другому, желая какъ бы провѣрить свои чувства: непріятному вообще вѣрится съ трудомъ. Такъ прошелъ послѣдній день нашихъ страданій; въ 5 часовъ барометръ остановился, вѣтеръ отошелъ и мы понемногу стали подниматься къ сѣверу.