При такой полной свободѣ семейныхъ отношеній слѣдовало бы ожидать, что старость и немощь вообще должна бы была оставаться въ безпомощномъ состояніи, но въ дѣйствительности это выходитъ иначе: мнѣ, не только самому, не приходилось видѣть, но даже и слышать отъ европейскихъ поселенцевъ острова, чтобы старики, старухи или дѣти не имѣли бы пріюта или бы умирали съ голоду, но напротивъ, старость пользуется всеобщими услугами и уваженіемъ.
Въ Нука-Гивѣ, въ настоящее время, насчитывается не болѣе 2,500 жителей; оспа, какъ я уже говорилъ выше, въ послѣдніе годы, уничтожила болѣе 2/3 народонаселенія. Они селятся по преимуществу въ долинахъ, которыя образуются между почти недоступными кряжами горъ, развѣтвляющимися изъ центра острова радіусами къ морю. Жилища туземцевъ обширны, чисты и не лишены своего рола красоты; форма ихъ хижинъ продолговато-четырехугольная, съ крутою крышей изъ пальмовыхъ листьевъ съ передней стороны и высокой прямой стѣной съ задней. Внутренность стѣны хижинъ дѣлаются изъ стволовъ пальмоваго дерева и бамбука, искусно связанныхъ между собой тонкими веревками изъ листьевъ пандануса и кокоса, которые вполнѣ замѣняютъ гвозди. Каждая хижина стоитъ на высокомъ каменномъ фундаментѣ, который, защищая ее отъ воды во время дождей, гадъ и разнаго рода насѣкомыхъ, образуетъ терассу вокругъ всего дома, гдѣ варится пища, приготовляются тапы, рогожи и по вечерамъ собирается семья -- поетъ и танцуетъ.
Хижину, обыкновенно, окружаетъ садъ изъ банановъ, хлѣбныхъ и пальмовыхъ деревьевъ, плоды которыхъ составляютъ почти исключительную пищу туземцевъ. Трехъ хлѣбныхъ деревьевъ достаточно для прокормленія цѣлой семьи; плоды его собираются два раза въ годъ, ихъ сушатъ или дѣлаютъ изъ нихъ густое тѣсто, которое, закопанное въ землю, можетъ быть сохраняемо впродолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ не портясь: бананы же и кокосы не требуютъ сохраненія -- они даютъ плоды круглый годъ. Такъ нука-гивцу приходится работать только недѣлю или двѣ въ годъ пока идетъ сборъ хлѣбныхъ плодовъ -- остальное же время онъ благодушествуетъ, веселится, гуляетъ и охотится, и въ этомъ проводитъ свою жизнь, да больше ему и дѣлать нечего: работать -- зачѣмъ? природа щедро снабжаетъ его всѣмъ необходимымъ для существованія, а работать изъ одной любви къ труду не имѣло бы смысла. По природѣ своей канакъ (такъ называютъ они сами себя) добродушенъ и некорыстолюбивъ; если въ немъ является порочность, то это или вслѣдствіе несознанія ея, или же она вызывается его цивилизаторами. Вообще не трудно замѣтить, что тѣ изъ дикарей, которые приходятъ чаще въ соприкосновеніе съ европейцами, не всегда могутъ назваться лучшими изъ своихъ собратій.
8-го (20-го) іюля собрались мы цѣлымъ обществомъ идти въ селеніе Таіоа (Таіо), лежащее около Чичаговой бухты. Наканунѣ начались сборы: готовились съѣстные припасы, костюмы, ружья и прочее. Охотниковъ принять участіе въ этой прогулкѣ было много, но пылъ горныхъ похожденій продолжался недолго, потому что на слѣдующій день дѣйствительно пустились въ путь только шесть человѣкъ. Пока мы шли по берегу моря, было довольно прохладно, но чѣмъ болѣе стали мы углубляться въ горы, тѣмъ жаръ и духота становились невыносимѣе, въ особенности мучила насъ жажда. Пока на дорогѣ встрѣчались пальмы, мы удовлетворяли ее прохладительными ея плодами, но послѣ трехчасовой ходьбы пальмы перестали попадаться, растительность быстро стала рѣдѣть; кромѣ чашъ дикаго сахарнаго тростника, кое-гдѣ желѣзнаго дерева и мелкаго кустарника ничего не встрѣчалось на нашемъ пути. Небо покрылось тучами, сталъ накрапывать дождикъ, а путь нашъ становился все труднѣй и утомительнѣе -- приходилось взбираться почти по отвѣснымъ скаламъ. Проводникъ нашъ канакъ карабкался по нимъ какъ кошка и, казалось, не ощущалъ ни малѣйшаго утомленія; за то мы окончательно не чувствовали подъ собою ногъ, платья наши были въ клочкахъ, колючія растенія рвали и рѣзали намъ тѣло, большую часть вещей, забранныхъ было съ собою, побросали мы по дорогѣ и, цѣпляясь руками и ногами, насилу двигались впередъ.
Ночь стала быстро наступать, раскаты грома раздавались все чаще и ближе, а мы только что приближались къ половинѣ нашего пути. Не разъ соблазняла меня мысль воротиться на клиперъ, но проводникъ индѣецъ, замѣтивъ общій нашъ упадокъ духа, сталъ пускаться на хитрости: онъ указывалъ на ближайшій горный кряжъ и увѣрялъ насъ, что за нимъ начнется и деревня. Надежда эта на время придавала намъ бодрости, мы всходили на гору, но деревни не оказывалось, а виднѣлись впереди лишь однѣ горы, да горы. Такимъ образомъ, перебравшись черезъ нѣсколько горныхъ хребтовъ, мы, наконецъ, забрались на высшій изъ нихъ, по крайней мѣрѣ, на 5,000 ф. надъ уровнемъ моря. Приходилось спускаться почти по вертикальной стѣнѣ; опасность была слишкомъ очевидна, чтобы рѣшиться на нее ночью; самъ проводникъ и тотъ посовѣтовалъ выждать утра. Совѣтъ этотъ какъ нельзя болѣе пришелся намъ по вкусу, почему и былъ принятъ тотчасъ же всѣми. Закусивъ наскоро остатками нашихъ съѣстныхъ припасовъ, каждый завернулся во что у кого было, и вскорѣ заснулъ глубочайшимъ сномъ.
Не знаю, долго-ли я спалъ, но сильный ударъ грома, разразившійся какъ будто бы надъ самымъ моимъ ухомъ, разбудилъ меня. Надъ нами небо было ясно и усѣяно звѣздами; луна ярко освѣщала остроконечныя вершины горъ и скалы, которыя подъ этимъ мерцающимъ, серебристымъ свѣтомъ принимали самыя причудливыя, фантастичныя формы, блиставшія разнообразными цвѣтами. Картина эта была тѣмъ эфектнѣе, что, тутъ же, подъ ногами у насъ, на нѣсколько сотъ футъ, ущелья и долины были наполнены тяжелыми, густыми облаками, низко спустившимися надъ землею. Молнія поминутно прорѣзала ихъ черную оболочку, и немедленно за лею слѣдовали раскаты грома, далеко повторяемые эхомъ окрестныхъ горъ. Ничего величественнѣе и красивѣе этой картины я въ жизнь свою не видывалъ; я поспѣшилъ разбудить своихъ спутниковъ и мы, позабывъ усталость, не могли налюбоваться ею. Гроза продолжалась недолго, тучи разразились проливнымъ тропическимъ дождемъ и мало по малу разсѣялись; въ это же время стало разсвѣтать, первые лучи солнца медленно показались изъ-за океана, воздухъ былъ свѣжъ, и мы съ новыми силами продолжали нашъ путь. Утро было восхитительно, время отъ времени на скалахъ появлялось стадо дикихъ козъ, которыя, чуть завидѣвъ насъ, ловко перескакивая съ камня на камень, быстро скрывались изъ виду. Черезъ нѣсколько часовъ ходьбы мы, наконецъ, достигли цѣли нашего путешествія. Въ живописной долинѣ, составляющей продолженіе бухты Чичагова, между кустами банановъ, пальмъ, горныхъ платановъ, разбросана была канакская деревня Таіоа (Таіоа). По серединѣ долины вился быстрый горный ручей, съ шумомъ прокладывающій себѣ путь между кореньями деревъ и каменьями; съ обѣихъ сторонъ ея поднимались отвѣсныя горы въ видѣ разорванныхъ, остроконечныхъ зубцовъ; мѣстность въ одно и то же время была дика и отрадна: насколько сурово смотрѣли ея скалы, настолько привѣтлива и весела была долина.
По приходѣ нашемъ въ деревню, оставивъ наши вещи въ домѣ начальника ея, мы отправились купаться; нѣсколько каначекъ сопровождали насъ къ рѣкѣ; недолго имъ было скинуть свой маро (узкій кусокъ матеріи, обертывающійся вокругъ поясницы и служащій единственнымъ прикрытіемъ туземцевъ) и броситься въ воду, куда и мы послѣдовали за ними. Купаніе наше было, какъ освѣжительно, такъ и оживленно; каначки, какъ наяды, плескались и рѣзвились въ ручьѣ, ныряя и плавая какъ бы въ родной своей стихіи. Нѣкоторыя изъ нихъ были превосходно растатупрованы, правильность и красота рисунковъ была поразительная.
Весь этотъ день мы посвятили прогулкамъ. Трудно было скоро налюбоваться этою очаровательною мѣстностью: вся долина была сплошной роскошнѣйшій садъ, въ которомъ не знаешь на что смотрѣть, чѣмъ любоваться... Заходили въ хижины туземцевъ, они намъ показывали свои рѣдкости: костюмы изъ перьевъ, военные доспѣхп. Хозяинъ нашъ Ann, по нашей просьбѣ, одѣлся въ полный нукагивскій боевой костюмъ: голову свою онъ украсилъ шлемомъ изъ черныхъ пѣтушьихъ перьевъ, съ боку котораго торчалъ высокій красный султанъ изъ рѣдкихъ хвостовыхъ перьевъ фаетона, оконечности рукъ и ногъ охватывались какъ бы нарукавниками изъ человѣческихъ волосъ -- трофеи пораженныхъ враговъ; тѣло обхватывалъ поясъ изъ тонкой бѣлой циновки; на шеѣ надѣто было нѣсколько нитокъ свиныхъ клыковъ, въ рукахъ онъ держалъ громадную дубину, искусно изукрашенную рѣзьбой, перламутромъ и разноцвѣтными раковинами. Въ такомъ нарядѣ онъ гордо выступалъ передъ нами, выказывая всѣ прелести своего туалета. Но при этомъ онъ такъ весело смѣялся, казался такимъ добродушнымъ и ласковымъ, что никакъ нельзя было предположить, чтобы этотъ самый господинъ, тому назадъ нѣсколько мѣсяцевъ до нашего съ нимъ знакомства, убилъ и скушалъ мальчика, присланнаго спеціально для этой цѣли, съ противоположной стороны острова, однимъ изъ его пріятелей. Это происходило слѣдующимъ образомъ, по словамъ французскаго резидента, разсказывавшаго мнѣ этотъ случай. Группа Маркизскихъ острововъ -- одно изъ тѣхъ мѣстъ Полинезія, гдѣ всегда было развито канибальство. При безпрестанныхъ войнахъ между сосѣдними племенами острововъ -- возможности лакомиться своими плѣнными начальникамъ, разумѣется, не недоставало -- но пришли французы и стали преслѣдовать эти пиршества -- что имъ дѣлать? Начальники, которымъ на этихъ пиршествахъ доставалась всегда львиная частъ, прибѣгли къ хитрости. Они сговорились между собой, время отъ времени, угощать другъ друга потихоньку, этимъ для нихъ лакомымъ кушаньемъ. Для этого, начальникъ одной деревни выбиралъ у себя жертву и посылалъ ее къ своему пріятелю на противоположную сторону острова, какъ бы по дѣлу. Этотъ же, въ свою очередь, по заранѣе условленнымъ признакамъ, уразумѣвалъ, въ чемъ заключается дѣло, зазывалъ присланную жертву въ горы, убивалъ ее и устроивалъ велій пиръ, пригласивъ на него, разумѣется, и своего сообщника. Про убитаго же распускался слухъ, что онъ утонулъ или погибъ въ горахъ, тѣмъ дѣло и кончалось обыкновенно. Но на этотъ разъ гастрономамъ не посчастливилось: резидентъ какъ-то пронюхалъ про ихъ продѣлки, сталъ-было производить слѣдствіе, туземцы взялись за оружіе, вызвано было военное судно изъ Таити, судили, рядили, и кончили тѣмъ, что за все поплатились невинные, начальникъ же ихъ вышелъ изъ дѣла чистъ и невредимъ и, какъ видите, оказывалъ намъ, самымъ добродушнымъ, образомъ свое гостепріимство.
Людоѣдство преслѣдуется только на Нука-Гивѣ, на другихъ же островахъ архипелага оно и до сихъ поръ продолжаетъ процвѣтать въ полной силѣ; резидентъ, сознавъ, что онъ съ своими двумя жандармами обычая этого искоренить не въ состояніи, счелъ за лучшее и безопаснѣйшее для себя впредь не вмѣшиваться болѣе въ эти дѣла.
По разсказамъ очевидцевъ, пиры эти происходятъ слѣдующимъ порядкомъ: главный виновникъ его убивается и дѣлится на части; голова и руки достаются начальнику, остальныя части тѣла разбираются приглашенными. Каждый изъ нихъ завертываетъ свой кусокъ въ банановый листъ и жаритъ на раскаленныхъ камняхъ. Человѣческое мясо дикари ѣдятъ обыкновенно со множествомъ приправъ изъ душистыхъ травъ и острыхъ кореньевъ, признавая его за весьма трудно варимую пищу. Каждый изъ отдѣльныхъ фазисовъ пира сопровождается пѣніемъ, пляскою и разными церемоніями. Женщины къ нему не допускаются, онѣ выступаютъ на сцену только по окончаніи его когда пиръ переходитъ въ оргію, и здѣсь стяжаютъ себѣ славу.