— Ну вот, мое красное солнышко! — молвила цыганка, оборотясь к Василию Михайловичу, — правду ли я сказала, что тебя пули не берут и что v тебя есть злодеи: t-мотри же, молодец, и вперед цыганкам верь! — промолвила она, садясь по-прежнему на пенек и запевая снова:
Арды ма, фриджи ма, Пи карбупе пуне ма!
— Нет, — подумал Симский, рассматривая свою шляпу, — это не дробь!.. А ведь охотники по дичине пулями не стреляют… Неужели в самом деле у меня есть злодей?.. Да кто ж он такой? Я здесь, кроме Смарагды, никого не знаю. Что ж это такое?..
Рассуждая с самим собою и теряясь в догадках, Симский дошел потихоньку до мызы куконы Хереско. Там все было в движении: дворовые цыганки бегали из комнаты в комнату, кучера суетились вокруг дорожных каруц, арнауты и слуги укладывались и сама кукона была в больших хлопотах. Когда Симский стал ей рассказывать о своем приключении, она сначала испугалась, побледнела, потом вдруг глаза ее засверкали гневом.
— Это ты, злодей! — проговорила она вполголоса. — Да погоди, разбойник, если ты осмелишься показаться подле Кут-Маре, так я велю застрелить тебя, как бешеную собаку!
— О ком ты это говоришь? — спросил с удивлением Симский.
— Ты видел у меня бояра Палади? Это он хотел убить тебя.
— Меня? За что?
Смарагда приметным образом смутилась.
— Я его совсем не знаю, — продолжал Симский.