Осеннему степному ветру легко было находить входы и выходы: дверей не было, а крыша и потолок зияли широкой пробоиной. Сквозняк вкривь и вкось гонял по комнате свои извилистые, холодные струи, пугая пламя лампы.
Ожидающих было мало — десять-двенадцать человек. Это были женщины-колхозницы. Мише и Гаврику узнать в них колхозниц не представляло особого труда по одежде, удобной и для дождливой и для морозной погоды, для работы топором, лопатой и за рулем автомобиля и трактора.
Женщины кучкой стояли около самой стены, где меньше дуло.
Переступив порог, Миша и Гаврик стали присматриваться, нет ли здесь человека в железнодорожной форме, чтобы спросить его, скоро ли будет рабочий поезд, и потом уж найти дежурного, добиться у него разрешения проехать до разбомбленного моста.
Одна колхозница рассказывала, как по книге читала:
— Теперь каждая баба для бригады — капитал. А думаете, не правда?
Но никто с ней не спорил и не собирался спорить, и она продолжала:
— Колхозница запрет детишек в землянке, а сама в поле — окопы, траншеи ихние зарывать, сорняки косить, жечь… Наш-то председатель долго решал — посылать или не посылать за картошкой. Вот послал нас двух и этого хлопца на придачу… Да ты, Трушка, случаем, не замерз? — неожиданно спросила она.
Миша и Гаврик увидели мальчика в дубленом длинном полушубке, в высокой конусом шапке, нахлобученной на уши. Он был значительно меньше Миши и Гаврика, но в торчащей шапке и в высоко подпоясанном полушубке, с мешком за поясом походил на молчаливого старичка.
— Это соседкин. Четвероклассник, — пояснила словоохотливая колхозница. — Маленьким, что в первом и во втором, построили флигелек, учатся, а те, что постарше, помогают: одни — в поле, другие — дома.