— В военное-то время и с малых большой спрос, — заметила другая колхозница. — Вот те, видать, сами себе план составляют, — указала она на Мишу и на Гаврика.
А Миша и Гаврик с озабоченным видом подходили то к одной, то к другой боковой двери, пробуя их открыть. Они искали железнодорожника, искали самого старшего на этой станции.
— Не дергайте, закрыто. Если нужен дежурный, то идите вдоль линии, подальше идите, — объяснила словоохотливая колхозница. — Увидите костер, там много людей… камни грузят на платформы…
Миша и Гаврик вышли на перрон и, медленно удаляясь от станции, еще некоторое время слышали разговаривающую, как читающую книгу, колхозницу. Она рассказывала о Трушке, что он сын ее соседки, что у соседки, помимо него, маленьких еще двое… Трушка поможет колхозу привезти картошку, а колхоз выделит ему за труды… Семье и будет подспорье…
— Самбекские, — заметил Миша.
— Самбекские или из Курлацкого. Как мы, в дотах обогреваются, — проговорил Гаврик.
Они миновали штабели новых шпал и под защитой кустарников пошли вслед за неярко поблескивающими из темноты рельсами, похожими на два прямых ручейка, скованных бесснежным морозом. Но прямизна рельсов была обманчивой: они не видели самого костра, а видели только слабые отсветы его розового беспокойного пламени; они не видели платформы, работающих людей, но слышали гудящий стук перегруженных автомашин, глуховатый звон камней и требовательные, простуженные голоса.
— Спешат, — сдержанно заметил Гаврик.
— Сердиты. Сейчас под руку к ним с разговорами нельзя, — сказал Миша.
Впереди из-за смутно темнеющих голых веток защитных насаждений внезапно показался устало шагавший пожилой человек. Он был в черной шинели железнодорожника. В руке у него раскачивался зажженный фонарь.