— Если в мастерских, то чему один смеешься?.. Можно подумать, что спина моя в смех тебя бросает… Знаю, что с годами она немного повелась, как дерево, когда в сучок идет…
Иван Никитич стоял спиной к Мише, и нельзя было видеть, что выражало в этот момент его лицо, но в голосе старика чувствовались и сожаление и тихая досада.
— Чего же молчишь? — снова спросил Иван Никитич и, отшвырнув карандаш на подоконник, резко повернулся к Мише.
На этот вопрос смущенно задумавшийся Миша ответил не сразу и не прямо.
— Дедушка, вот если бы я пришел завтра в мастерские, глянул на верстак, а около него не вы, а другой плотник. — с трудом подбирая слова, заговорил Миша.
— Почему другой? А что бы делал я? Скуки ради воробьев гонял?
— Без вас, дедушка, мастерские заглохнут. Я первый из них убегу. Наверное, и другие редко будут заглядывать.
— За твои слова, Михайло, тебе спасибо. Только все, что ты сейчас сказал, — безделица. Другому плотнику за нашим с тобой верстаком места не найдется? И почему думаешь, что к другому в мастерские будут меньше ходить?.. А, может, этим другим плотником будешь ты — Михайло Самохин? Почему же, спросить тебя, ты будешь таким плотником, что люди стороной от мастерской ходить станут?.. Значит, плохой я учитель, а ты ученик! — Иван Никитич потянулся к подоконнику за карандашом и, заметив идущих к нему колхозниц, сказал: — В эту минуту ко мне, видишь, только двое нужду имеют… А ты должен стать таким, чтобы десятки и сотни людей хотели поговорить с тобой о любом хорошем деле!
Выслушав деда, Миша вздохнул: он очень хотел быть таким человеком, о котором говорил сейчас Иван Никитич, и он знал, что быть таким человеком непросто.