— Мама, а почему ты Зубриковых и Кустовых не зовешь в степь, в бригаду? — краснея с затылка до ушей, заволновался Миша.
Марья Захаровна заметила это. Собирая на стол, она в эту минуту неожиданно ощутила большую материнскую радость: колхозные дела, интересные люди, общая с ними работа вводили ее сына в круг серьезных вопросов. Сын со дня на день становился взрослей, умней и серьезней. От нее, от матери, теперь требовалось значительно больше, чтобы в жизни быть сыну и самым близким советчиком и самым хорошим наставником. Верно, поэтому она заговорила с какой-то особой осторожностью, как будто ей трудно было подбирать нужные слова:
— Зубриковых и Кустовых я звала… А уговаривать невыгодно: подумают, что без них колхоз не обойдется. Да и время такое, что на уговоры тратить его невыгодно… А ребят зовите. Зовите раз, зовите другой раз и третий… Вы обязаны и Юрку делать хорошим школьным товарищем. Не умеют это делать отец, мать, бабка, так вы сделайте.
Правое плечо матери немного приопустилось, а глаза, сузившись, холодновато заблестели. Миша твердо знал, что мать сейчас сердилась на Зубриковых, но сдерживалась. Над ее прищуренными глазами, изламываясь, вздрагивали темные густые брови.
— Мама, я тебя понял. Давай теперь есть картошку, — сказал Миша, весело потирая ладонь о ладонь.
— Ешь на здоровье. Договоримся, что трудные вопросы будешь задавать мне заранее, чтоб было время подумать или спросить у товарищей совета. Нам теперь вместе учиться.
— Мама, значит, мы с тобой будем в шестом классе?
— В шестом.
И они оба весело рассмеялись.
После ужина Марья Захаровна вышла из дота встряхнуть и взбить Мишин матрац. Над заливом на чистом небе висела полная луна. Размеренный ночной прибой тихо шумел. В городе на мысу гасли огни. Ясно слышались долетавшие оттуда, шумящие, частые вздохи парующих паровозов и гул каких-то тяжелых, позванивающих машин.