И она прошлась по комнате взад и вперед. Остановившись против председателя, снова заговорила:
— Будет так, как думаем. Уж тогда мы, Алексей Иванович, за помощью обращаться к вам будем редко. Не верите? — Было что-то юношеское, жадное в ее проницательных глазах, когда она задала этот вопрос.
— Посмотрим, — улыбнулся Алексей Иванович.
— Именно, посмотрим, — уже строго сказала она и добавила, как бы осуждая себя за неосторожно сказанные слова: — Заявка сделана, а самого дела пока еще нет. А тут вот и отдохнуть надо. Только отдыхать буду со своим «нечего-спать».
Так она называла маленький будильник, который достала из чемодана, завела и поставила на круглый столик.
— Разбудишь! — сказала она ему. — Не хочу, чтобы Миша Самохин так много работал за меня и за других, — обратилась она и к Алексею Ивановичу и к Анне Прокофьевне и сняла треушок.
В коридоре Алексей Иванович, как по секрету, сказал Анне Прокофьевне:
— Прокофьевна, а ты этого «нечего-спать» потом тихонечко вынеси в какой-нибудь класс подальше… подальше. Там он потрещит и замолчит.
Анна Прокофьевна была и уборщицей и старым школьным сторожем. Она любила школьную жизнь, похожую на кипящий поток, который трудно сдерживать в берегах и направлять, куда нужно. Она знала, что одни учителя делали это лучше, другие хуже. Опытным взором присмотревшись, как умело и терпеливо разговаривает с ребятами Зинаида Васильевна, как много она проявляет к ним озабоченной любви, Анна Прокофьевна поняла, что в школе будет настоящий порядок. При таком порядке в школе в ее пионерских отрядах и в комсомоле воспитывались и учились два сына Анны Прокофьевны, находившиеся сейчас на фронте… И никто в колхозе ей, матери, не сделал упрека, что ее дети не так живут, не то делают, что надо.
Забрав в кладовой ведра и подтянув пеструю косынку, она сказала поджидавшему ее председателю: