На Мелампо спокойная жизнь, которую он вел на корабле, влияла превосходно. Он точно молодел с каждым днем. Появилась сила в лапах, вытертые места на коже снова заросли шерстью. Он производил теперь впечатление собаки среднего возраста. Бедняга так был этому рад, что начинал мечтать уже о несбыточном, и всякий раз, когда ощущал какое-нибудь болезненнее раздражение в деснах, говорил себе: «Может быть, это у меня режутся новые зубы».
Увы! Эхо были мечты, только мечты!
Дни шли за днями. Погода стояла чудная. Ветер дул все время попутный, и старое судно подвиглось вперед со средней скоростью. Море было совершенно спокойно и на темно-синем небе ни облачка. Если бы все так продолжалось, то через какие-нибудь два месяца путешественники наши были бы у цели. Но тут случились события…
Глава пятнадцатая, в которой туман меняет все планы капитана Манджиавенто
Надо вам сказать, что хотя капитан Манджиавенто продолжал быть с Чуффеттино очень строгим и не освобождал его ни от какой работы, но в глубине своей души он очень искренно привязался к мальчику, который с каждым днем нравился ему все больше и больше. Он напоминал ему его собственного сына, который умер ребенком в то время, как капитан Манджиавенто был в одном из своих дальних плаваний, зарабатывая насущный хлеб себе и своей семье. И вот этого-то горячо оплакиваемого сына Чуффеттино напоминал всем — и своим ростом, и лицом, каждым своим движением. Но, чувствуя к нему большую нежность, капитан Манджиавенто продолжал быть с ним по-прежнему очень строгим, порой даже очень резким. Это потому, что он решил, — а когда капитан Манджиавенто что-нибудь решал, то это уже было крепко, — исправить мальчика от всех его главных недостатков, помочь ему сделаться настоящим человеком, таким, каким бы он хотел видеть своего собственного сына. Часто, вспоминая об этом последнем, и, глядя на Чуффеттино, весело сновавшего по палубе и помогавшего матросам, капитан Манджиавенто чувствовал, как по его загорелому лицу текли редкие жгучие слезы.
Однажды вечером капитан сказал Чуффеттино, что так как он в течение всех последних десяти дней вел себя хорошо, то, в виде награды за такое поведение, он с этих пор будет ужинать вместе с ним в его каюте. Можете судить, как обрадовался наш мальчик! Он больше уже не мог смотреть на копченые селедки, — так они ему надоели! В довершение удовольствия капитан с этого же дня разрешил Чуффеттино и спать в его каюте, так как он считал, что душный воздух трюма мог быть мальчику вреден. Все шло хорошо. Чуффеттино творил чудеса и в течение следующих пяти дней получил от капитана Манджиавенто всего только 12 тумаков за 12 шалостей.
Подумайте, какой успех: за 5 дней всего-навсего 12 тумаков! И это еще не все! Представьте себе, что наш герой начал снова… писать! Это кажется совсем уж невероятным фактом — не правда ли? А, между тем, это так. Капитан подарил ему маленькую тетрадь, карандаш и перочинный, с двумя лезвеями, ножик из настоящего никеля, того самого металла, который чем дольше в употреблении, тем больше блестит. И вот, на радости Чуффеттино стал записывать в своей записной книжке все, что ему приходило в голову. Писал он неровным, дрожащим детским почерком. Вот некоторые выдержки из этой тетрадки: «Севодня с утра море опять спокойно но матросы надеютца что погода переменитца им стало скушно ничево не делать Севодня я видел повара он угостил миня одним бисквитом я его опнял, поцалавал и сказал что хотел бы получать ето кажды день».
Эти несколько строчек были, очевидно, написаны без особого уважения к грамматике, по Чуффеттино этим нисколько не смущался. По его определению грамматика существовала только для того, чтобы с ее помощью учителям было бы удобнее мучить детей.
Что касается Мелампо, который был без сомнения самым счастливым существом изо всех живущих на этом корабле, то он толстел и молодел с каждым днем. Единственно только зубы все еще не хотели прорезываться, но благородный пес не терял надежды и на это.