Она свирепства все мне в сердце положила.
Во мне искоренить природное то зло
О, воспитание, и ты не возмогло!..
Едва кончив монолог, Григорий для вящего эффекта исчезает. Афанасий Андреевич в безмолвии смотрит ему вслед. Этакую экспромту он и сам впервой услышал. Дядюшка изумлен и отчасти даже озадачен. Его мысли разбегаются вширь и забирают все большую глубину: «Вот так оторвал, подлец, монолог! И чувствительно и назидательно… «О, воспитание!..» Куда, бишь, он с воспитания повернул?»
– Григорий! – снова кличет дядюшка, но тут взор его падает на племянника: – А!.. Так приехал, говоришь? Ну, что с тобой делать? Коли приехал – идем к птицам!
И они идут в птичью комнату, а в боковой зале собираются музыканты. Мишель на ходу кивает Илье, Якову-валторне, Тишке-кларнету, Алексею-скрипачу и покорно идет за дядюшкой. Неужто же дядюшка до сих пор думает, что на свете нет ничего интереснее птиц?
Как тихо в птичьей комнате, как поубавилось ее пернатое население! И птичий лес совсем уже не тот, каким казался когда-то.
Дядюшка заходит за сетку, и невзрачная юлка слетает к нему на руку. Афанасий Андреевич кормит ее и грустит:
– Захара Ивановича, старче, помнишь? Ведь какой дрозд был! А военных невзгод не вынес.
Мишель все помнит: и Захара Ивановича помнит. Но в зале уже играют! А дядюшка все еще стоит посреди птичьей комнаты, хотя юлка давно склевала весь корм и покинула опустошенную ладонь.