Что ты жужжишь,
Все вкруг летая,
Прочь не летишь?..
Сей анакреонтический стих, сочиненный поэтом Державиным в дальней столице, поют в новоспасских детских на особо тонкий голос. Главное – вытянуть песню как можно тоньше, в невидимую ниточку. Кто ту ниточку порвет, тому из песни выходить и фант отдавать.
Мишель оставляет флейту и жужжит вместе с сестрами, но даже не пчелкой, а комаром, чтобы перетянуть всех. Птицы – и те дивятся такому голосу и тоже сбиваются на какую-то бестолочь.
А двери детской снова раскрываются, и в них лесом валит сирень. Букеты так велики, что за ними не видно ни горничной Малаши, ни Федьки-казачка. Теперь девочки кружатся по детской и визжат уже в полном самозабвении. Одним словом, торжество началось!
Превесело праздновать рождение, да еще собираясь отъехать в Петербург! Сидишь себе в саду за утренним столом, наперебой теснятся к тебе поздравительные крендели, крендели со сдобой, крендели с изюмом… А то ли еще впереди?
Мишель выковырял из кренделя поджаристые изюминки и вздохнул: легко ли уезжать от таких кренделей в неизвестность? Потом, причмокивая, углубился в чай со сливками. А на стол перёд самым его носом легла связка книг.
– Здравствуй, умник! – смеется Иван Маркелович. – Когда, новорожденный, сии книжки разберем?
Иван Маркелович садится рядом с Мишелем, и все забыто мгновенно, кроме книг. Сам Иван Маркелович тоже похож на милую, с детства излюбленную книгу. Вот-вот перевернешь последнюю ее страницу, дослушаешь последнюю знакомую историю, а дальше?.. А дальше Петербург и новые книги, в которых пишут: «Продолжения жди!» Но никогда не предаст забвению истинный книжник тех печатных листов, что встретились ему на пороге жизни. Только запечалится да вздохнет порой: где вы, други мои верные? Где ты, юность?