И дядюшка снова взмахивает платком. Григорий дует в крендель, изображая рык валторны, и дрозд – то ли от страха, то ли действительно от учености – задирает носик кверху и начинает ловко подцикивать.
– Фора! Браво! Фора! – все рукоплещут, смеются, и дядюшка с тетушкой усаживаются за праздничный стол.
– Против прежнего Захара Ивановича, – говорит Афанасий Андреевич и поднимает глаза кверху, как бы указуя туда, где витает незабываемая тень достопамятного дрозда, – против прежнего Захара Ивановича этот, прямо сказать, щенок. А все-таки тоже не совсем дурак! Нет, старче, совсем не дурак!
Польщенный дрозд, глядя на дядюшку, снова свистит и цикает, и Мишель уносит его в детскую.
– Мишель! – перенимает питомца на обратном пути Варвара Федоровна. Она держит в руках собственноручно переписанные ноты, изящно перевязанные голубой атласной лентой. – Мишель, – говорит Варенька и пытается сделать строгие глаза, – музыка, Мишель… Я хотела сказать: любите музыку, и вы станете превосходным фортепианистом! – она протягивает Мишелю ноты.
Он смотрит на нее нерешительно, боясь огорчить: а что если он будет не только фортепианистом? Что если он будет играть на всех инструментах? Но стоит ли об этом говорить?
– Благодарю вас, Варвара Федоровна, – смущенно расшаркивается он, – я очень благодарен вам за все!..
На всю Варенькину жизнь останется памятен этот день. Еще ни одной безродной сироте не выпадала такая счастливая дорога, как ей в Новоспасское. Не в каждой гадальной колоде выходит встреча с Михаилом Глинкой.
Но будущее сокрыто непроницаемой завесой времен… Только из буфетной отчетливо доносятся шум приготовлений к парадному обеду и могучий возглас Дмитрия Николаевича:
– Федька!..