Дорожные баулы вытряхивались до дна и укладывались заново. Шутка ли, не куда-нибудь ехать – в Петербург!
Быть в Петербурге! Быть-быть-быть! – высвистывал Захар Иванович, но, несмотря на ученость, не угадал даже собственной судьбы. Шмаковский Григорий, мрачно вздыхая, повез Захара Ивановича вовсе не в Петербург, а к дядюшке Афанасию Андреевичу на долгую побывку.
– Завтра, Михайла, окончательно выезжаем! – дядюшка Афанасий Андреевич стоял перед Мишелем в теплом дорожном сюртуке. – Завтра, пойми, окончательно едем, слышишь, медведь?
Мишель, кажется, расслышал.
Но до отъезда ему еще нужно было о многом сообразить. Кому поручить птиц, которые не отправляются в петербургский вояж? Как быть с книгами? «Странствия» опять строптивятся – не желают уместиться даже в батюшкином хитроумном возке. Очень бы хорошо еще прихватить с собой в возок няньку Авдотью. Но в санкт-петербургский пансион с няньками не ездят. Про то батюшка окончательно объявил.
– Вот вернусь, Авдотьюшка, на побывку, ты мне песен припаси. А я тебе про Петербург расскажу!
Так на том и порешили. И как будто ладно решили, а оба пригорюнились. Грустит, расставаясь с Михайлушкой, нянька Авдотья и, затаясь, роняет слезу. Провожает нянька воспитание свое ласковое на дальнюю чужбину и поет ему напоследок песни, чтоб оборонили питомца от всякого горя-злосчастья. Песня все может!
Хмурится и сопит, расставаясь с Авдотьей, и сам новоспасский наследник. Нет-нет да и глянет на няньку: «Как же нам с тобой жить в разлуке?» А того не ведает, что нет на свете силы, которая могла бы их разлучить.
В январский морозный день 1818 года петербургский возок придвинулся к самому парадному крыльцу. Туда еще сносили какие-то дорожные мешки и непредвиденные чемоданы. Чемоданы втискивали в возок и никак не могли их втиснуть. Даже батюшкин размах оказался мал для семейного путешествия. Потом все примерялись, как в возке рассесться, но никак не могли устроиться. И, конечно, бегали по всему дому и кричали на все голоса:
– Мишель! Где Мишель?