Да пес с ним, с экономом, пусть сам ест фрикасе – сегодня можно вовсе не обедать в пансионе.
Так наступают, наконец, рождественские каникулы: теперь дорога каждая минута.
В приемной уже собираются родственники и посланные за барчуками люди. Уже увели закутанного в шали долговязого барона Карлушку Дитрихса, исчезли Сергей Соболевский, молчаливый Александр Танк и краснощекий Медведь.
– Гудим-Левкович Василий! – выкликает гувернер, которого в пансионе величают не иначе, как по всем званиям оптом: господин-мосье-мистер Биттон. Господин-мосье-мистер Биттон проводил глазами Гудим-Левковича, который с места взял в галоп, и снова поглядел в список: – Пушкин Лев!..
Левушка уже хотел было двинуться в приемную.
– Вы куда, Пушкин? – гувернер выдерживает загадочную паузу. – Вы, Пушкин, отправитесь к господину инспектору!
У инспектора, очевидно, предстоят неприятности, потому что штрафной журнал испещрен фамилией Пушкина. Но Левушка уходит к инспектору такой же беспечный, как всегда.
А Михаил Глинка все еще ждет дядюшкиного Спиридона, которого должен был давно прислать за племянником беспамятный Иван Андреевич. Пропал, провалился Спиридон!
Из приемной все чаще и все нетерпеливее выглядывает, поджидая Левушку Пушкина, его старший брат. Он то и дело выбегает в коридор, и тогда кажется, что этот молодой человек не ходит, а летит по коридору с воздушной легкостью, и русые вьющиеся его волосы рассыпаются от стремительных движений.
Всякий раз, когда Глинка видит Левушкиного брата, его поражают необыкновенно длинные, остро отточенные ногти старшего Пушкина: как с этакими ногтями сочинитель пишет?