– Пш-шел!
Где же понять Спиридону, что катить по всему городу, не торгуясь, это и есть первое удовольствие, с которого начинаются каникулы.
– Пш-шел!..
Полыхая, горит вдали морозный закат. Поют, раскатываясь на поворотах, сани. Ветер вторит им тысячью голосов. Стоит закрыть глаза, и душу обнимет знакомый восторг. Как незримый оркестр, звучит необъятный город. Все слилось в торжественной симфонии: улицы и дома, набережные и мосты, площади и дворцы. Все недвижимо и все течет над Невой в величавом анданте… Пойте, сани!..
А улицы все быстрей и быстрей летят к новым площадям. Чист и ясен воздушный простор. Как звуки, легка прозрачная ширь. А там взметнулась ввысь адмиралтейская игла. И все равняется по ней в исполинском оркестре: звонкий воздух, певучий мрамор и чеканный гранит. Все слилось в этой зримой симфонии, и гремят в оркестре все голоса: «Tutti!»[23]
– Тпрр-у-у!..
Глинка глянул: сани, объехав Казанский собор, раскатились последний раз и остановились перед домом Энгельгардта. Новенький рублевик перешел без сдачи к вознице. Пораженный щедростью, он снял мохнатую шапку. Спиридон снова воздел в ужасе руки, а барчук уже бежал вверх по знакомой лестнице.
– Спиридон, тетушка дома?
– Никак нет, барыня нынче выезжают.
Везет! Мишель храбро постучал, но, попав в переднюю, застыл на месте. Вот так везет! Кузин, оказывается, уже привезли из института, и Евгения Ивановна ахает и визжит: