Пели и состязались. Каждый нес свое в общее согласие. Каждый отыскивал новое, ничего в песне не руша. И если в хорном пении и таился какой-то собственный таинственный контрапункт, то, казалось, он больше походил на вольную волю для каждого певца, чем на твердые правила.
Когда Глинка писал альт к Мауреровой увертюре, то был уверен, что отобрал предрешенное законами созвучий. А как записать песенные голоса, когда каждая песня у каждого песельника живет по-новому? Попробуй поймать песню на лету, оторвать ее от певца!
Глинка долго размышлял в тот день, впадая в сомнения. А наутро за завтраком сказал Наташе:
– Откуда ты волю взяла? Все равно: правила и для голосов и для подголосков есть!
Наташа пила чай со сливками и уписывала пышки. Ей вовсе не хотелось отрываться от пышек с вареньем для каких-то правил. Она, собственно, даже не поняла толком, о чем он говорил.
. – Угу! – кивнула Наташа, громко причмокивая.
Но тут о правилах заговорила госпожа Гемпель:
– Девицам не следует громко чавкать!
– Господи, сколько же на свете этих правил! – вздохнула Наташа.
Должно быть, о том же самом размышлял и брат…