Софья Михайловна подвела Глинку к фортепиано.
– Сегодня я не отпущу вас до тех пор, пока мы не услышим все чудесные ваши романсы, и старые и новые, все, все!
– Готов повиноваться, но молю о снисхождении, – отвечал Глинка.
Он пел много и охотно; как бы заключая концерт, исполнил «Грузинскую песню». У Дельвигов все знали историю романса. Как память об авторе «Горя от ума» прозвучал он.
– Давно ли сообщил мне этот напев Грибоедов… – печально сказал Глинка.
– Сказывают, – перебил Дельвиг, – что покойный Грибоедов до отъезда в Персию читал счастливцам из новой своей трагедии, в которой обратился к истории Грузии. Каких надежд лишилась словесность наша… Но когда же объединим мы наши силы? Когда вырвем ядовитое жало у «Северной пчелы»?
Литераторы, собиравшиеся у Дельвига, все чаще говорили об издании газеты, которая могла бы противостоять разбойникам пера. С нетерпением ждали в Петербург Пушкина, а поэт, совершив путешествие на Кавказ и дойдя с русской армией до Арзрума, вернулся в Москву и там задержался.
Глинка прислушивался к разговорам и завидовал: в словесности все больше объединяются вокруг Пушкина честные люди. Здесь давно идут бои. Не то было в музыке. В Петербурге продолжалось итальянобесие. В крайнем случае подкинет какую-нибудь новинку на театр Катерино Альбертович Кавос или угостит меломанов одряхлевшим дивертисментом, который все еще выдается за русскую оперу «Иван Сусанин». Московские журналы трубят об успехах на сцене «Пана Твардовского» и кричат: «Это наша, наша первая русская опера!»
Написал на нее рецензию и Николай Александрович Мельгунов. Он храбро встал на новый путь. В рецензии его повторены многие мысли Глинки.
«Написать оперу в русском духе, – утверждал Мельгунов, – может тот, кто, достаточно напитавшись нашими напевами, переработает их в себе и потом уже в их духе напишет свое, не потому народное, что оно будет напоминать нам уже известные напевы, но потому, что будет соответствовать нашим музыкальным потребностям и чувству!»