И опять наступило молчание…
— Заморозить, видно, хотят… Чугунка давно уж потухла, а они и не думают на ночь затопить…
— А зачем? Не все ли равно? Что замерзнуть, что получить пулю в лоб… — отозвался один из телеграфистов, лежавший у самой стены теплушки.
— Нет, не все равно, — раздался спокойный голос Ивана Васильевича. — Умирать будем, товарищи, так же, как жили; без страха.
Помолчали. Лежавший рядом с Бабушкиным телеграфист негромко подтвердил: — Да, это верно: на колени не станем и глаза себе завязать не дадим!
Глухой, отдаленный шум донесся до них. Невольно все арестованные взглянули друг на друга. Уж не взрыв ли?.. Нет, это на Байкале от сильного мороза треснул лед.
И потянулась ночь — последняя ночь в жизни бесстрашного большевика и его товарищей…
Арестованных не кормили уже сутки: вагон был наглухо заперт. На стук и требования Ивана Васильевича открыть дверь конвой отвечал руганью и угрозами «пристрелить на месте». Ночь и следующий день казались нескончаемыми…
Вечером 18 января Меллер-Закомельский занялся «судом». Евецкий дал подробную запись этой расправы карателей:
«Возник вопрос, что делать с арестованными? Барон решил: «Ну что нам с ними возиться? Сдать их к черту жандармам». Разговор происходил за обедом, и, услыхав это решение Меллера, Марцинкевич (находившийся в составе карательной экспедиции телеграфист. — М. Н.) просит разрешения барона доложить ему об одном арестованном. Рекомендует его завзятым революционером, чуть ли не устроившим всю российскую революцию…